— Я готова уступить эти слова для твоего романа.
— Моего романа? – он так напрягся, что, казалось, стал выше.
— Ну да, ведь ты же приехал сюда роман писать? – играла ва- банк Нина.
— Нет, я не пишу роман, – снова хихикнул он и взъерошил волосы. Очевидно, Нина попала в самое яблочко. Это было несложно: старик Довлатов не врал – большинство журналистов, пиарщиков и рекламщиков на самом деле мечтают написать роман. И всю жизнь живут в ожидании, предвосхищении какого‑то специального дня, какого‑то сверхъестественного знака, какой‑то уникальной конфигурации звезд, которые вдруг подтолкнут их под руку к клавиатуре и нашепчут строки их первой книги. Нина решила сыграть роль этого «перста судьбы». В конце концов, это было единственное занимательное эмоционально–гуманистическое развлечение, которое вызвало в ней хоть какое‑то оживление и волнение за эти месяцы.
Она решила сыграть в Кассандру:
— Не пишешь? И очень зря, по–моему, тебе обязательно надо написать роман. У тебя хорошо получится. Правда–правда, я вижу: у тебя подходящий фейс для литературной энциклопедии. Почему же ты не пишешь? – спросила Нина так, как будто бы нисколько не сомневалась в необходимости появления этого романа.
— Это хороший вопрос, но, боюсь, у меня нет на него хорошего ответа, – повелся он.
«Йес!» – выдохнула про себя Нина и произнесла:
— Мне почему‑то кажется, что ты смог бы интересно рассказать любую историю, даже список Гомеровских кораблей или кто кого родил в Ветхом завете.
— Но даже эти занудные истории уже рассказали до меня какие- то маразматические старики. Все сказано, – он механически вытащил из кармана сигареты и полез за зажигалкой. В последний момент вспомнил, что курить можно только в баре или на улице. А в столовой нельзя.
— Покуримка? – предложила Нина, опуская поднос на стол.
И они вышли на улицу.
Интуиция ее не обманула: персонаж действительно оказался художником в творческом параличе. Сотрудником полицейской пресс–службы, который маялся нудностью и рутинностью своей ежедневной работы, видя сны о чем‑то большем. Он корчился в творческих муках, пытаясь творить свой Текст, и не мог его выродить. Он тужился, но не выдавал никакого результата так долго, что уже даже засомневался – а есть ли у него внутри что‑то, что достойно и хочет быть рожденным? Он начал думать, что он пуст, выхолощен и творчески бесплоден.
— Ведь как говорится, можешь не писать – не пиши. Правильно?
— спрашивал он, заметно концентрируясь на стопке вискаря, чтобы попасть ею точно в рот. – А я ведь, выходит, могу не писать. Даже больше: я не могу писать. Вот в чем засада.
Разговор происходил часов пять спустя после обеденного знакомства уже в номере необычного отдыхающего. Вечерело.
Улица выдыхала в комнату волны полупрозрачных комаров, они тут же устраивали аборигентские танцы с писками вокруг бра. Свет пришлось выключить. В темноте алкоголь чувствовал себя более развязно и беззастенчиво устремлялся даже в те отделы мозга, в которые на свету ему путь был заказан. Как ночной конокрад, он бесшумно и со знанием дела срывал все замки и открывал все двери.
Нина как будто снова ощутила себя там, в Москве, на традиционном пятничном постофисном сходняке, которые японцы красиво называют «номуникацией» от слова «ному» – пить, где все сначала расписываются в собственной бездарности и никчемности, а потом, постепенно напиваясь, лезут на столы и кричат, что они – непризнанные гении. Она и сама так делала, чего уж там. Настроение было очень знакомое и родное. Она вдруг почувствовала, что главное, чего ей не хватает в этой отшельнической жизни, – вот этих самых пятничных пьянок.
— Кто тебя научил этой глупости, что «можешь не писать – не пиши»?! – с хмельным апломбом и претензией на авторитет спросила Нина. – А ты знаешь, например, как Гюго писал свой самый успешный роман «Собор Парижской Богоматери»? Ты в курсе, что жена отняла у него одежду, еду, заперла в комнате и не выпускала оттуда, пока он не закончил текст? И раз в день открывала ему окошечко, как зэку, выдавала пайку и забирала ведро с отходами. Ты думаешь, он писал потому, что его прямо рвало к перу и бумаге? Да нет, просто его жена верила: у него получается, как ни у кого. И что это лучшее из того, на что он способен. Вот и все. А сам он, думаю, легко обошелся бы без букв. Он без этого мог. Ты понимаешь, что «можешь не писать – не пиши» самая неправильная из когда‑либо сказанных и написанных фраз? Это фальш–истина, которую произносят специально, чтобы сбить с верного направления. Как рядом с дверьми, ведущими в параллельный чудесный мир или к сокровищам, специально делают фальш–шкафы и рисуют фальшочаги. Это делают, чтобы не дать тебе провалиться в другую волшебную реальность. Люди, которые уже попали туда, охраняют это пространство, боясь, что там станет слишком тесно.