За ужином они как эсеры перед бомбометанием кивали друг другу и встречались уже вечером в его номере, где она сразу садилась за клавиатуру, а он тут же прикуривал и начинал мерить комнату шагами.
Они не разговаривали. Собственно, тот первый разговор, который состоялся между ними в первую ночь, и оставался единственным. Они по–прежнему не знали друг о друге ничего. Но при этом делались с каждой ночью все более связанными.
Нина еще не полностью освоила функционал Музы и пыталась что‑то рассказать о себе, пожаловаться на жизнь, продемонстрировать глубину собственной личности. И даже как‑то обижалась, когда в ответ на ее попытки откровенности Мишка неделикатно отмахивался: «Нет, нет! Не сейчас! Ты понимаешь, что ты меня выдергиваешь из того мира в этот? Я пытаюсь вжиться в шкуру другого человека, стать им, а ты разговариваешь со мной, как со мной. И чтобы отвечать тебе, я должен выпрыгнуть из этой чужой электрички, превратиться в себя, а потом с трудом заскочить в следующую, причем ее еще и ждать полтора часа».
Текст рождался рывками. То Мишку несло, и Нина едва успевала набирать, так что клавиатура, кажется, аж постанывала от удовольствия под энергичным массажем ее пальцев, то в комнате надолго повисала тишина, а Мишка застывал перед окном, уставившись в сиреневую темноту и заложив руки за голову.
Нина молчала, боясь спугнуть его мысль. Надеясь, что сейчас он в окружившей его темноте снова нащупает спасительную нить, пойдет дальше и поведет ее за собой. Иногда так все и случалось, и Мишка энергично подпрыгивал и снова начинал бегать по комнате, почесывая трехдневную щетину на подбородке, и лихорадочно диктовать. А случалось и наоборот: он на деревянных не гнущихся ногах делал шаг к кровати, падал и говорил:
— Все! Нет истории. Я не знаю, что будет дальше. У меня нет больше слов.
И тогда Нина начинала мягко вытаскивать из него подробности, задавая вопросы. Он отвечал нехотя, с раздражением, с по–стоянными истериками: «Ну не знаю я! Откуда мне знать, зачем они тогда там встретились? А хрен его знает, что он ей сказал?
О чем ты спрашиваешь? Какой бред! Откуда я знаю, как это было! Да ничем это все не кончилось!» После первой вспышки раздражения он затихал и, казалось, всем телом старался вдавиться в матрас, исчезнуть в нем, слиться с простыней. А потом все еще злобно, но уже с каким‑то недоумением самому себе, выдавал: «Ну, наверное, эти двое только делали вид, что не знают о существовании друг друга. А на самом деле…». И снова начинал рассказывать историю. И снова проступал в реальный мир, как будто надувная кукла постепенно наполнялась воздухом и прорастала вовне, заполняя собою пространство.
Вначале рассказ его был схематичен, сух, бестелесен. Но чем дальше, тем больше он обрастал деталями, в нем появлялись запахи, цветы, звуки. Текст тяжелел, наполняясь жизнью и кровью, как комар, нашедший артерию.
Так они написали две книги, которые даже вышли в не самом плохом издательстве, но не произвели фурора. Критика отозвалась о романах прохладно, читатели тоже не рвали их из‑под печатного станка. После того как и вторая книжка не снискала ни ласки знатоков, ни дружеских похлопываний рядовых читателей, Нинин писатель впал в депрессняк, который, однако, старательно игнорировал. Как спортсмен, слишком многое по–ставивший на победу в Олимпиаде, он стремился к красной финишной ленточке и пьедесталу победителей, даже превозмогая боль от мозолей и перелома ноги. Он готов был сожрать любой допинг и любой наркотик, лишь бы оказаться там. И Нине не всегда удавалось выдернуть из его руки то, что ему казалось на данный момент эликсиром силы, а ей – тупо наркотой.
Нинка не сомневалась, что Мишка смог перенести свое творческое неторжество только потому, что он писал эти тексты не один, а вместе с нею. Она как будто принимала на себя весь негатив, все уколы и насмешки, а для него выбирала лишь те слова из рецензий и с интернет–форумов, которые давали силы и веру в себя.
Наверное, только благодаря тому, что Нина взяла на себя роль «живого щита», Миша все‑таки в третий раз приехал в пансион.
С намерением написать третью книгу.
— Я слишком подсел на процесс, чтобы останавливаться из‑за каких‑то дурацких последствий, – нервно хихикал он.
Нина по–прежнему таскала подносы и ждала его на том же месте. Минуло уже больше двух лет с момента их первой встречи.
Они уже прошли вместе через многое. И у них даже хватило сил признаться друг другу, что то, что между ними – это уже не симбиоз. Что это не банальное содружество и продуктивное совместное времяпрепровождение. Но при этом у них не хватило духу произнести, что это любовь.