Потому что по правилам трагедии погибать должен кто‑то из главных героев.
— Не могу отделаться от мысли, что его убила я. Все последние годы я была при нем как повитуха. Но я взялась за дело, будучи очень неопытной акушеркой. Понимаешь, когда он сидел в этом нашем пансионе и заливался водкой, мне стало так его жалко. Я потеряла хладнокровие. А у врача всегда должна быть холодная голова, отстраненный и ясный взгляд. Я же как студентка–практикантка в панике тут же вкатила ему «эпидуралку» и сделала кесарево. Вытащила из него текст противоестественным путем. Тактическая задача была решена – роман родился. В эйфории я даже не сразу поняла, что наделала. Я забыла, что тот, кто хоть один раз родил «кесаревым», уже никогда не сможет рожать естественным путем. Ему всегда нужна будет помощь.
Настоящая повитуха не хватается тут же за скальпель и не вскрывает пациента, чтобы выковырять из него плод. Она помогает, подсказывает нужные позы, делает массаж крестца, управляет дыханием. Помогает чуду, но не подменяет его собой.
А, может, я и помнила о том, что, проделав эту операцию однажды, я лишу его возможности рожать самостоятельно? И мне на самом деле хотелось, чтобы без меня он уже просто не смог, никогда не смог делать главное дело в своей жизни? Может, я нарочно это сделала, чтобы каждый раз он возвращался ко мне? Ведь мне, конечно же, хотелось, чтобы он приезжал снова и снова. А еще лучше – никуда бы уже от меня не уезжал.
Тогда, когда мне казалось, что я его спасаю, на самом деле я уже закладывала в него смерть.
Меня посадили как раз тогда, когда у него уже сложилась новая история. Он метался, распираемый текстом изнутри, и, естественно, приехал снова в «Новогорск». Я знаю, что он пытался писать самостоятельно. Без меня. Что он старался смочь.
И все‑таки он больше пил, чем сидел над текстом. С каждым днем он нажирался все ужаснее. И однажды он не вышел ни к обеду (к завтраку его уже давно никто не ждал), ни к ужину.
Он вообще не появился. На следующий день персонал забеспокоился, дверь в писательский номер вскрыли и нашли его мертвым. Сердце не выдержало такого алкогольного напора.
Впрочем, говорят, помимо алкоголя там были замешаны и другие вещества.
Нина закончила рассказывать. Я не могла понять только двух вещей: как Нина очутилась на свободе, когда ей оставалось сидеть еще больше года, и почему все‑таки она пишет эти странные «письма счастья»? Неужели она на самом деле верит, что сможет воскресить Мишу, если перепишет этот набор букв несколько тысяч раз?
Ответ на первый вопрос оказался очень простым: Нине скости‑ли срок по амнистии и за хорошее поведение.
— С этим понятно, а почему вдруг «письма счастья»? – продолжала допытываться я.
— Эта часть моей работы в рекламном агентстве мне всегда очень нравилась. Это, пожалуй, единственное, во что я по- настоящему верила из того, что делала на работе, – пожала плечами Нина.
Я всю жизнь ломала голову, откуда же берутся эти бесконечные дурацкие письма, которыми забивали мой почтовый ящик друзья и совсем малознакомые люди? Ведь, чтобы идиоты начали пересылать этот слюняво–слащавый спам, кто‑то же должен был вначале его написать! Но кто и для чего? В этих письма никогда нет никакой рекламы, а только какие‑то попадающие прямо в мозжечок слова про любовь, веру, счастье, здоровье, надежду, процветание. Неужели же кто‑то сочиняет все эти небесталанные тексты бескорыстно? И это в наше‑то время, когда любой мало–мальски способный писака может продать свои буквы и получить какой‑никакой гонорар?! Я была права:
с «письмами счастья» действительно все оказалось не так просто и бескорыстно.
— На самом деле «письма счастья» – это просто технология зондирования «слабых мест» социума, – Нина говорила так, как будто бы не проливала мне свет на одну из самых больших загадок современности, а объясняла таблицу умножения. – Чтобы реклама работала, нам надо затронуть ею в человеке какие‑то сокровенные, самые чувствительные струны. В рекламу вкладываются миллионы долларов. И надо заранее точно просчитать, куда давить, где самое больное и нежное место общества. Вот с помощью «писем счастья» эти места и выясняются. Понимаешь ли, психология человека такова: даже если он категорически не верит в «письма счастья» и страшно выбешивается, получая их, когда в тексте речь идет о действительно очень важных для него вещах, когда там написаны самые заветные для него слова, то он все равно перешлет это письмо. Пусть даже снабдив его тысячью смайликов или ругательствами, но перешлет. А вот если то, о чем говорится в письме, для него маловажно или неактуально, он удалит его и забудет.