— Я тоже подумала, что эту историю нельзя выпускать в свет такой, какой он ее написал. Именно поэтому она все эти годы лежала у меня в столе, и я не отдавала ее в издательство. Ты должна спасти себя. Перепиши финал. Это будет честно и правильно.
Я чуть не вскочила со своего кресла и не заорала, что это надругательство над замыслом и что ни Нина, ни Ната не вправе решать за художника, каким быть его произведению. И если уж он написал смерть, то, значит, только смерть и возможна. Но я вовремя спохватилась и поняла, что стоит мне только пикнуть, как я пробкой вылечу из комнаты, барышни продолжат разбираться без меня, а я пропущу самое интересное. Так что я прикусила язык и глубже вжалась в кресло.
— Это как‑то глупо – спасать себя самой, – отрицательно покачала головой Нина. – Конечно, принцесса всегда сама может спастись и от злых колдуний и от драконов. Но в том‑то и смысл сказок, что принцесса хочет быть спасенной. Она хочет, чтобы ее стремились спасти. Чтобы ей желали жизни. Именно поэтому она сидит и дожидается принца, а не решает вопросы лично. А он, выходит, не желал мне жизни. Он желал мне смерти. Теперь я понимаю, почему он даже не приехал ко мне ни разу после того, как меня посадили. Да, это было сложно, но с его связями – все-таки пресс–служба полиции – он, если бы захотел, смог прорваться. А он меня фактически бросил. Одну. В тюрьме. Это был самый удобный для него сценарий.
— А что ты хотела? Конечно, он должен был убить тебя. Это был единственный способ от тебя освободиться и наконец попробовать сделать что‑то самостоятельно. Почувствовать себя совсем собой и проверить свою способность делать что‑то без подталкивания, без направляющей руки. И, как видишь, он с этим чудесно справился. Но для начала он должен был виртуально убить тебя. Ты сама встала под удар. Надо же понимать, в какую игру ты ввязываешься, когда начинаешь заигрывать с энергиями, которые выше твоего понимания.
— Ято как раз все про эти энергии понимаю, – огрызнулась Нина. – Плохо ли, хорошо ли, но я справилась со своей ролью.
Благодаря мне Мишка написал хотя бы три не самые плохие книги.
— А если бы ты не влезла и дала ему спокойно созреть, то их было бы не три, и он все еще был бы живой, – спокойно парировала Натка. – Поверь мне, я это знала про него наверняка.
Давить и тащить может каждая дура. Почему‑то большинство идиоток, решивших поиграть в музу, именно так и видят свою роль: стоять за плечом с секундомером, насиловать художни‑ка и раздавать пинки. Толкать и давить. Идиотки! По рукам бы таких бить. Человек должен быть одержим своей работой. И надо дать его одержимости созреть. Но, впрочем, я не склонна никого осуждать. И тебя тоже. В конце концов, люди проживают только те опыты, которые реально хотят прожить. Видимо, опыта творческого изнасилования он хотел больше, чем свободы. И у тебя, я не сомневаюсь, были самые лучшие, чистые и созидательные намерения. Без сомнения, ты его любила, и это тебя извиняет.
Нина реально завелась, и глаза ее сделались зверски–злыми.
Она с трудом сдерживалась, но почему‑то не перебивала Натку, а лишь нервически закусывала губу. Я опасалась, что в любой момент она может вскочить и наброситься на Соколову. Но она, наоборот, вся как‑то сжалась в плотный комок и замерла на краю кровати мрачным тяжелым булыжником.
Мне показалось, что Соколова сказала все, что так долго готовилась сказать, и выжидательно уставилась на Нину. Она ждала возражений. Она их жаждала. И, очевидно, приберегла для дальнейшей дискуссии и запала, и аргументов. Но Нина почему‑то не принимала вызов. Она молча с интересом рассматривала Натку, и лишь плотно поджатые губы и взгляд исподлобья давали понять, что она не раздавлена, не парализована.
А что, напротив, в ней зреет какая‑то суровая решимость. Это пугало. Потому что было трудно предугадать, в каком направлении распрямится эта сжатая до предела пружина агрессии.
Наконец Нина нарочито сдержанно проронила:
— Это все, что ты хотела мне сказать? Можно считать встречу законченной?
— Тебе тяжело, и я это знаю, – начала стелить плюшем Соколова. – Но подумай еще раз над моим предложением. Ты все еще можешь переписать. Этот текст лежит и ждет твоего участия.
— Можешь отдавать его в печать как есть. Хоть завтра. У меня будет только одна просьба: пусть эта история останется между нами хотя бы на неделю. Мне не хотелось бы, чтобы весь пансион знал обо мне больше, чем знает на сегодняшний день, пока я не уеду.
— Ты хочешь сбежать?
— Тебя это уже не касается.
— Нина, ты удивительный человек. И мне не хотелось бы так расставаться, – включила женщину — «Женщину» Наташка. – Хотя бы потому, что ты смогла рассмотреть в Мишке его настоящее и захотела это из него вытащить. Без дураков, я тебя за это очень уважаю.