Виртуозно управляемая телекинезом упругая ветвь соскальзывает со стены и точно змея скользит к застывшей на краю девушке. Прикосновение холодного растения к ногам заставляет ее вскрикнуть – и тут же осознать, что ни тело, ни голос не слушаются ее. А плющ скользит, змеей ли, рукой ли, по ногам, выше, пробирается под шнуровку платья – и тонкие бордовые завязки лопаются, словно сосудики. Девушка захлебывается немым криком – и наваждение спадает. Тишина, поздний вечер, прохлада, балкон, платье целое, только кожа на груди еще помнит короткое жадное прикосновение. В тишине раздаются четкие шаги Рехарра Сирина и его же сдержанный голос, никак не наводящий на воспоминания о произошедшем – или пригрезившемся?
- Заранея, у вас все в порядке? Вы так бледны.
... Запах ее страха восхитителен.
Нет, Рехарр не коснется сознания девушки без явной на то необходимости, воспринимая ее как будущего члена семьи, как неприкосновенную часть семейства Сиринов, памятуя об установленных правилах и порядках. Но для него, Эштрана Сирина, не было и быть не могло никаких границ. Более того, он прекрасно знал, как сделать так, чтобы племянник никогда не узнал о его маленькой уступке себе самому – вопреки иномирной поговорке, услышанной Эштраном когда-то очень давно, ученик никогда не смог превзойти своего учителя в данном случае. Учитель был бы непредусмотрителен и туп, если бы не позаботился об этом.
***
Ратвиль сверкает темными глазами, на скулах проступают багряные чешуйки – свидетельство несомненного гнева, и Заран втягивает голову в плечи, мечтая стать еще меньше, незаметнее, чем есть. Несмотря на то, что злость отца безмерно пугает ее, Заранея отчего-то твёрдо уверена в том, что не может поступить иначе.
Вот только объяснить свою уверенность не в состоянии.
- Что произошло?! Какая опять вожжа попала тебе под крылья?! Как ты могла так подвести нас всех?! – крик Ратвиля был достаточно громким, а их фамильный замок достаточно небольшим, чтобы каждая стена, каждый камушек и каждое живое существо в нем слышали от первого до последнего слова. – Все же было хорошо, я же видел, мы все видели!
Заранея морщится и еще больше вдавливается спиной в мраморную холодную стену, искренне жалея о том, что нельзя влезть в нее целиком. Огненные искры трещат на дрожащих кончиках пальцев отца.
- Или он... что-то сделал с тобой? Тебе? Скажи мне... я должен знать.
Он прав: все было хорошо. Серебряноволосый Рехарр оказался красив необычной холодной красотой – высокий, статный, глаза того же стального оттенка, что и у его до мурашек пугающего дяди – но все же самую чуточку теплее, словно металл, согретый прикосновением горячей живой руки. Он вел в танце именно так, как надо – в меру настойчиво, в меру деликатно, заинтересованно, но не навязчиво, и его запах, тонкий, слегка колючий запах лесного ореха – Заранея пробовала его в детстве и запомнила на всю жизнь и запах, и вкус, лёгкая горчинка, придающая пикантность. Да, пожалуй, все было в порядке. Конечно, Заранея ни на мгновение не забывала, что это был за род, но...
Все изменилось во время ужина.
***
Все изменилось – и в то же время ничего особенного не произошло. Рядом сидели родители, напротив Рехарр, все, как и положено – рядом, но еще не вместе. Еда была восхитительная, мясо с какими-то незнакомыми, но очень приятными специями, тушёные овощи, скромно занимающие второстепенную позицию на столе, традиционные угощения из орехов, меда и хрустящей, едва ощутимой карамельной корочки. Когда-то мать с улыбкой говорила маленькой Заран, что совместимость по вкусам для супружеской пары не менее важна, чем по запаху. Кажется, и эту проверку они с Рехарром прошли успешно. Супруг! Заран попробовала представить, как это, по сути, совершенно незнакомое ей существо будет первым, что она будет видеть, проснувшись утром.
...дурнота накатила так внезапно, что девушка едва не задохнулась. Отвращение было столь острым, физиологически ощутимым, желудок скрутило, пальцы похолодели, а слюна во рту стала неожиданно горькой, словно желчь.
Голос отца пробивается сквозь мутную пелену. Кажется, он зовёт ее по имени. Она упала в обморок? Нет, все еще сидит за столом, крепко сжимая в руках серебряный столовый нож, испытывая огромное, почти непреодолимое желание воткнуть его во встревоженное – в меру – красивое лицо Рехарра Сирина.
***
Это продолжалось три недели. Любая мысль о нем, любой взгляд в его сторону, прикосновение – не выходящее за рамки приличного, разумеется, – во время их редких встреч – вызывало оторопь, отвращение, головокружение, словно сам ее магический источник отвергал серебряного дракона, сама ее суть.