Когда сейчас олигархи и симпатизирующие им политики обсуждали, как бы им обратиться к президенту и разъяснить ему пагубность некоторых силовых мероприятий, а другие, более проницательные, утверждали, что это бесполезно, – они даже не сознавали, что разыгрывают все ту же старую комедию.
ШУЙСКИЙ
Действительно, возле царя (как бы его ни звали) всегда найдется тот, чьими глазами царь смотрит, чьими ушами слышит. Избегая лишний раз говорить о сегодняшнем дне, скажем о вчерашнем: мало ли кто ходил к Ельцину, объяснял на пальцах, выходил уверенный в успехе, но не успевал проехать Боровицкие ворота, как к Ельцину заходил кто-то другой, и все случалось с точностью до наоборот.
Стоит сказать и о том, кто жалуется: «Уверены ль мы в бедной жизни нашей? Нас каждый день опала ожидает…»
Кто эти, откровенно боящиеся заточенья и странной смерти в глухой тюрьме? Небось не Басаев, не бомж, не проститутка. Это страх ближних бояр, самых могущественных, самых богатых и знатных. Только в час беды они вдруг вспоминают о народе:
ШУЙСКИЙ (Воротынскому)
То есть с помощью народа решать свои боярские проблемы, свои буржуйские проблемы, свои кремлевские проблемы…
А народ… Оборванные, голодные солдаты откровенно радовались, узнав об аресте и расстреле врагов народа – маршалов: Блюхера, Тухачевского… Они, солдаты, гнили в окопах, кормили вшей, а Тухачевский разъезжал в салон-вагоне, с поварами, молодыми бабами, тонкими винами, спереди и сзади бронепоезд, – как же было не радоваться?
Потом, в 1941–1945-м, погибая сотнями тысяч, миллионами попадая в плен, они, солдаты, не видели никакой связи между своей смертью и арестом маршалов, хотя разделяли эти события всего каких-нибудь пять лет.
Бесноватый фюрер и – гениальный стратег, генералиссимус. У нас нет сомнений, что Сталин бесконечно умнее и лучше Гитлера. Единственное, что немножко нарушает эту приятную картину, – бесноватый шел от Берлина до Москвы три с половиной месяца, а гениальный стратег от Москвы до Берлина – три с половиной года. Немцев погибло девять миллионов, а нас, советских, – тридцать.
У них, при бесноватом, за шесть лет Второй мировой, на два фронта – девять миллионов. У нас, при гениальном стратеге, за четыре года Великой Отечественной, один фронт – тридцать миллионов.
Единственное объяснение таким несоразмерным потерям – уничтожение маршалов и командного состава. То самое уничтожение врагов народа, которое так приветствовалось голодными, разутыми простофилями.
«Народ безмолвствует» – кто ж не знает этой финальной ремарки. Но он не безмолвствовал. После того как бояре прямо в Кремле на глазах у народа врываются в дом Годунова, душат его вдову и его сына, на крыльцо выходит боярин.
МОСАЛЬСКИЙ
Народ! Мария Годунова и сын ее Федор отравили себя ядом. Мы видели их мертвые трупы. Что ж вы молчите? кричите: да здравствует царь Димитрий Иванович!
А дальше у Пушкина в рукописи:
НАРОД
Потом Пушкин вычеркнул эти народные слова, чтобы в финале (прямо в нос Николаю I) не звучал единодушный народный клич, приветствующий самозванца. И трагедия сперва кончалась репликой Мосальского, а потом, для еще большего умягчения, приписано было «народ безмолвствует». Но чуть раньше, в той же сцене, народ толпится возле дома Годунова, предчувствуя неминуемую расправу с его детьми.
ОДИН ИЗ НАРОДА
ДРУГОЙ
После убийства эти разногласия прекращаются.
Дымом дымится под тобою дорога;
Чудным звоном заливается колокольчик…
Сталин уничтожил Мандельштама за
Сами эти строки не вызвали гнева. Наоборот, Сталину было приятно еще раз узнать, что подданные живут, ног под собою не чуя. Хорошо; значит, боятся. Нет, ярость вызвали строки: