Где-нибудь когда-нибудь будет урок истории. Учительница скажет:
– Дети! За эти годы было в России три президента: Ельцин, Путин, Медведев. Правда же, дети, они очень разные?
Пойдите в зоопарк. Старый волк, молодой енот, лисичка – с точки зрения ученого-зоолога они такие разные!..С точки зрения зайчика (которого едят живьем) не так уж важно: молодой волк или старый, и какого пола едок, и неважно даже, волк это или лисичка-сестричка.
Тут и сказочке конец. Ну, и зайчику заодно.
Бонус!
Как жаль, что дети, вырастая, становятся людьми
Книжка мрачная: ничего не поделаешь – это наша история. Но грех унывать, жизнь продолжается! Всем, кто дочитал до конца, предлагается Гулящая Коза – текст 1997 года.
Младший сын родился, когда мне было пятьдесят.
Я был очень занят, работал непрерывно, времени не было совсем. В России происходило безобразное историческое событие: выборы президента-1996. И вот за три месяца до голосования появился он, ребенок. Запищал, протянул ручки, и с тех пор точка отсчета изменилась совершенно.
Не успел я оглянуться, как он меня сцапал. Огромный мир политики, работы, важных встреч, мир, который держал меня, не давая продыху, годами без отпуска, – этот мир оказался слабее, чем он.
Он стал важнее всех.
К моему изумлению, искупать его стало важнее, чем сходить на премьеру в замечательный театр. Побаюкать – важнее, чем посмотреть «новости». Мир отвалился на обочину, а по главной дороге ехала теперь коляска, и все встречные были крайне нежелательны, ибо могли разбудить.
Скоро стало ясно, почему он сильнее остального мира. В пеленках копошился могучий и неустанный излучатель любви.
Через год на дворе была весна 1997-го, Сашка был уже ходячий, но еще почти не говорящий. И я похвастался другу, как я открываю ребенку мир – гуляю с ним, держа его за руку, и все ему показываю: вот сосна, вот небо, вот облако, вот луна (ее и днем иногда видно).
Умный друг дождался паузы и сказал:
– Это не ты ему показываешь. Это он тебе показывает.
Я так и ахнул – точно! Уже бог знает сколько лет я не смотрел на сосны, облака, луну – я все бежал по делам, а если взглядывал на небо, то лишь затем, чтобы понять: брать ли зонтик.
Конечно, это он мне показывает. Он вернул меня ко всему этому, открыл глаза.
А потом я понял, что этот процесс обеспечен и физически.
Рядом с тобой идет, держась за твою руку, человек ростом тебе по колено. И ты смотришь на него – вниз. А он постоянно смотрит на тебя – вверх. Для него там, в небе, лицо отца.
Ну и невольно следишь за его взглядом, подымаешь глаза к небу.
Коза гуляет
Маленький человек (нет и двух) устал ужасно. Прожит огромный день – ветер, снег, собаки, санки, фонари. Глаза у Сашонка слипаются, ноги заплетаются. Кажется, выключи свет – и он заснет мгновенно.
Купаю, засовываю в пижаму, укладываю, гашу свет.
– Спи, Сашка, храни тебя Бог.
– Бог, – тихонько повторяет он в той же тональности. Что он имеет в виду – не знаю. Похоже на пароль и отзыв. Ритуал.
За дверью тишина. Но не обольщаюсь – за работу не сажусь, новости не включаю. Не пройдет и пяти минут, как из темноты прозвучит бодрый голос:
– Папа!
– Что?
– Молока и песенку!
Заказ совершенно кабацкий, залихватский. Все равно как «Двести грамм и соленый огурец!». По голосу слышно, что сна у парня – ни в одном глазу.
Приношу бутылку, сую куда-то в темноту. Оттуда уже протянуты маленькие теплые ручки. Он забирает бутылку и предусмотрительно осведомляется:
– Тепло?
– Теплое, не волнуйся.
– Не горяче? – второе «е» на конце прилагательных он считает лишним.
– Нет, не горячее. Пей.
Слышен мощный всасывающий хлюп, потом в бутылку пробулькивает воздух, и парень командует:
– Баю-бай!
Непонятно, как можно так четко говорить с соской во рту. «Баю-баюшки-баю», – начинаю я, но он перебивает:
– Другую!
– Какую?
– Пулю!
В первый раз я взял его на руки баюкать – ему не было и недели. Главная мысль была: не уронить (не дай бог). Вторая – пристроить его поудобнее. И невероятно интересно было разглядывать его лицо – все с ладошку. Глаза, губы, носик… Вдруг я услышал:
Господи! Оказывается, это я пою. Оказывается, я его баюкаю под песню Гражданской войны: «По военной дороге / шел в борьбе и тревоге / боевой восемнадцатый год…»
С интересом я слушал, как эта песня спелась с начала до конца, неизвестно откуда выплывая.