«В блестящей форме», «крепкое рукопожатие» – это ведь очень типичный цинизм. Так бессовестные наследники подбадривают старика, которому удалось попасть в утку: «Ну, папа, ты у нас еще о-го-го!»
Вот это «о-го-го» и несется из Кремля непрестанно.
По сравнению с Иваном Грозным – гуманист. По сравнению со Сталиным – голубь мира. Чем ужаснее точка отсчета – тем прекраснее выглядишь.
И все же и Ельцин, и те, кто голосовал за Ельцина в 1991-м, не должны огорчаться и даже могут гордиться собой. Если бы не Ельцин, президентом России в июне-91 непременно стал бы бесноватый. (Доказательство – победа Жириновского в 1993-м.) Только вообразите себе его с ядерной кнопкой, и нынешняя жизнь покажется раем.
Станет пенсионером – станет человеком. Если победит известную слабость.
Станет пенсионером – мигом отвалятся друзья Билл и Гельмут, появится время, появятся мысли, появится раскаяние (настоящее).
Ведь даже маниакальный убийца Иван Грозный под конец каялся и все пытался составить полный синодик своих жертв, добавляя в затруднительных случаях (когда речь шла об уничтожении населения целых городов): «Имена же их ты, Господи, веси».
И – не исключаю – позвонит, пригласит поработать над мемуарами. Не президентскими, человеческими.
Я, должно быть, приду, Борис Николаевич.
Если будем живы.
P.S. В газеты приходят миллионы писем. Нигде люди столько не пишут – пережиток советского времени. Но в СССР критическая публикация была частью согласованных действий: разнос в «Правде» предшествовал расстрелу (в сталинское время) и увольнению (в брежневское). С 1987-го стало иначе. Пресса нападала, власть огрызалась.
В ответ на эти «Мемуары» в редакцию пришло письмо известного врача-писателя. Оно и мой ответ были набраны, сверстаны и – сняты из номера главным редактором.
Материал публикуется впервые. Текст Крелина не сокращен, он именно так начинается – с отточия; орфография и пунктуация сохранены.
…Я не в счет. Во-первых, потому что я врач и у меня свой специфический подход к болезням, больным, к общению с ними. Во-вторых, я сам перенес подобную операцию, а потому смотрю, хоть, может, и в большей степени с разных ракурсов, чем большинство нынче пишущих, говорящих в связи с болезнью президента, но все же с иных позиций. И как врач и как переживший.
Естественно, что здоровье государственных деятелей, обсуждаемо принародно. Но существуют какие-то границы человечности, за которые переходить нельзя. За это не судят – за это осуждают. Все-таки, по-моему, этика, ну по крайней мере, со времен Аристотеля, категория, если не абсолютная, так для нашей антично-иудео-христианской цивилизации, объективная. И я не говорю о какой-то пресловутой «врачебной этики». Я не считаю, что для этики имеет право быть какое-либо прилагательное. Хотя порой мы и слышим, кроме врачебной, еще и про спортивную, научную, а в недавнем прошлом, и партийную этики. Мне-то кажется, что есть этика порядочных людей и отсутствие ее у мерзавцев. Если и не называть эту последнюю группу столь безотносительно, так, скажем, у тех, кого все же не следует гладить по головке.
И если обсуждение болезни президента вещь нормальная и необходимая, то все же, по-моему, не следует в эти дни добивать Человека. Перед Богом прежде всего не должность, а Человек! И не перед судом людским он сейчас, в эти дни должен предстать. Так и хочется крикнуть: «Ну угомонитесь же! Дайте хоть минуту покоя перед предстоящей акцией Человеку».
Нынешняя ситуация этого больного Человека экстремальна и, сдается мне, не подлежит сегодня ни ерничанью на уровне кукол, ни визгливому подведению итогов его деятельности.
В острой, лихо написанной статье Минкина «Мемуары Ельцина», вроде бы все правильно, помянуты все грехи его без пропуска – все учтено и ничто не забыто. И возразить-то трудно. Да и не надо. Но есть ли какая там новая мысль, новое открытие, новый взгляд, или иной, неожиданный поворот при взгляде на деятельность этого, нынче больного, человека? Для чего сегодня понадобилась эта статья? В порядке подготовки к операции? Подведение итогов?
Существуют национальные традиции, привычки. И что уж сейчас говорить о том хороши они или плохи. В спокойной мирной беседе это, безусловно, хороший предмет для раскачивания мозгов и разглаживания собственной совести. Если в других обществах нынче говорят больному откровенно, какая у него болезнь и что его ждет, у нас так не принято. Если рак – от больного диагноз скрывают. Еще недавно больному боялись говорить, что у него инфаркт сердца. На сегодняшний день это вошло в наш менталитет и мы, врачи, да и все, обязаны с этим считаться. Возможно, с изменением ситуации на нашей Земле будет меняться и отношение к болезням, смерти.