Я не…
Подняв глаза, он увидел стоявшего напротив него Баннора. Лицо Стража Крови было лишено какого-либо выражения, но в то же время на нем лежала какая-то неуловимая тень презрительности. Его совершенная неопределенность, казалось, была способна на любую реакцию, и теперь оно несло на себе печать осуждения слабости Кавинанта, его болезни.
Побуждаемый гневом и расстройством, Кавинант пробормотал про себя.
— Двигаться. Выжить. Баннор, — прорычал он. — Морэм, кажется, считает, что нам следует лучше узнать друг друга. Он сказал мне, чтобы я спросил тебя о Страже Крови.
Баннор пожал плечами, словно был совершенно невосприимчив к каким бы то ни было вопросам.
— Твой народ, Харучай (Баннор кивнул), живет в горах. Вы пришли в Страну, когда Кевин был Высоким Лордом. Как давно это было?
— За столетие до Осквернения. — Отчужденный тон Стража Крови, казалось, говорил, что такие единицы времени, как года и десятилетия, не имеют никакого значения. — За две тысячи лет.
Две тысячи лет. Думая о Гигантах, Кавинант сказал:
— Так вот почему вас осталось всего лишь пять сотен. С тех пор, как вы пришли в Страну, вы начали вымирать.
— Стража Крови всегда насчитывала пять сотен. Такова Клятва. Харучаев — больше. — Название своего народа он произнес нараспев, это очень подходило его голосу.
— Больше?
— Они живут в горах, как и раньше.
— Тогда откуда ты… Ты сказал это так, словно ты не был там долгое время.
Баннор снова молча кивнул.
— Каким образом ваша численность здесь остается неизменной? Я не вижу никакой…
Баннор бесстрастно перебил его:
— Когда кого-то из Стражей Крови убивают, его тело отправляют в горы через ущелье Стражей, и его место занимает другой Харучай.
— Убивают? — удивился Кавинант. — Неужели с тех пор ты ни разу не был дома? Ни разу не навестил свою… У тебя есть жена?
— Была когда-то.
Выражение голоса Баннора не изменилось, но что-то в его бесстрастности заставило Кавинанта почувствовать, что этот вопрос был важным для него.
— Когда-то? — настаивал он. — А что с ней случилось?
— Она умерла.
Инстинкт подсказывал Кавинанту, что следует остановиться, но он продолжил, движимый чарами непоколебимой, отрешенной твердости Баннора:
— Как… как давно она умерла?
Не колеблясь ни мгновения, Страж Крови ответил:
— Две тысячи лет назад.
Что?! Кавинант долго не мог опомниться от изумления, шепча про себя, словно опасаясь, что Баннор может его услышать:
— Это невозможно! Это невозможно!
Пытаясь взять себя в руки, он пораженно моргал. Две?.. Что это?
Тем не менее, несмотря на все свое ошеломление, он де мог не признать, что в голосе Баннора звучала неподдельная убежденность. Этот бесстрастный голос, казалось, не способен был произнести ложь, даже не мог выразить что-либо неверно. Понимание наполнило Кавинанта ужасом и головокружительным дружелюбием. Внезапное озарение подсказало ему, что означали слова Морэма: «…своей клятвой они обрекли свою расу на аскетизм, бесполость и старение».
Бесплодие… каковы могли быть пределы бесплодия, длившегося уже две тысячи лет?
— Сколько… — выдавил он из себя, — сколько тебе лет?
— Я пришел в страну с первыми Харучаями, когда Кевин только что занял пост Высокого Лорда. Мы вместе впервые произнесли Клятву Службы. Вместе мы воззвали к силе Земли, чтобы она засвидетельствовала наше обязательство. Теперь мы не возвращаемся домой до тех пор, пока нас не убьют.
— Две тысячи лет, — промямлил Кавинант. — Пока нас не убьют. Это невозможно. Ничего подобного не бывает. — В смятении он попытался убедить себя в том, что все, услышанное им, было подобно возвращению чувствительности его нервов, дальнейшему доказательству невозможности существования Страны. Но это мало походило на доказательство. Это подействовало на него так, как если бы он узнал, что Баннор страдает редкой формой проказы. С усилием он выдохнул:
— Почему?
Баннор все так же бесстрастно ответил:
— Когда мы пришли в Страну, то увидели чудеса — Гигантов, Раннихинов, Лордов Ревлстона, настолько могущественных, что они отказались вести с нами войну, чтобы избежать нашего уничтожения. В ответ на наш вызов они дали Харучаям столь драгоценные дары…
Баннор сделал паузу, погрузившись, казалось, в какие-то личные воспоминания.