Взглянув на Кавинанта, Морэм увидел отвращение и испуг на его лице и мягко спросил.
— Что тебя тревожит, друг мой?
Мгновение Кавинант смотрел на Морема. Казалось, за одну ночь Лорд состарился на много лет. Дым и грязь битвы оставили печать на его лице, выделив морщины на лбу и вокруг глаз, словно внезапное обострение усталости и разложения. Глаза его потускнели от утомления, но губы сохранили доброту, а движения были по-прежнему уверенными, несмотря на то, что его одежда тоже была изрядно истрепана и покрыта кровью.
Кавинант инстинктивно уклонился от того тона, которым Морэм произнес «мой друг». Он не мог позволить себе быть чьим-то другом. И он уклонился также от своего внутреннего побуждения спросить, что за причина сделала посох Тамаранты столь могущественным в его руках. Он боялся ответа на этот вопрос. Чтобы скрыть испуг, он быстро повернулся и пошел искать Гиганта.
Тот сидел спиной к жалким останкам, которые прежде были Парящим Вудхельвеном. Кровь и копоть зачернили его лицо, кожа имела цвет сердцевины дерева. Но самым заметным в его облике была рана на лбу. Разорванная кожа свисала над бровями, словно листва боли, и капли свежей крови сочились из раны, словно раскаленные мысли, проникавшие сквозь трещину в черепе.
Правой рукой он обнимал бурдюк с «алмазным глотком», а глаза непрерывно следили за Ллаурой, занимавшейся с маленьким Пьеттеном.
Кавинант приблизился к Гиганту, но прежде, чем он успел заговорить, Преследующий Море сказал:
— Можешь что-либо сказать о них? Может, тебе известно, что с ними сделали?
Этот вопрос отозвался в мозгу Кавинанта черным эхом.
— Я знаю только насчет нее.
— А Пьеттен?
Кавинант пожал плечами.
— Подумай, Неверующий! — Его голос был полон клокочущего тумана. — Я потерян. Ты можешь понять.
Кавинант с усилием ответил:
— То же самое, точно то же, что было сделано с нами. И с Ллаурой.
Спустя минуту он саркастически добавил:
— И с Пещерными Жителями.
Глаза Преследующего Море стали испуганными, а Кавинант продолжал:
— Всем нам суждено разрушить все, что мы собираемся сохранить. В этом метод Фаула. Пьеттен — это подарок для нас, образец того, что мы сделаем со Страной, если попытаемся спасти ее. Настолько Фаул уверен в себе. А пророчества, подобные этому, оправдывают себя.
Услышав это, Гигант уставился на Кавинанта, словно Неверующий только что обрушил на него проклятия. Кавинант попытался не отводить взгляда от глаз Гиганта, но неожиданно стыд заставил его опустить голову. Он посмотрел на истерзанную траву. Она выгорела странными пятнами. Местами она почти не была повреждена; видимо, огонь Лордов наносил ей меньший ущерб, чем разрушительная сила юр-вайлов.
Минуту спустя Гигант сказал:
— Ты забываешь, что между пророком и предсказателем есть разница. Предсказание будущего не есть пророчество.
Кавинант не хотел думать об этом. Чтобы переменить тему разговора, он сказал:
— Почему бы тебе не воспользоваться целебной глиной, чтобы залечить рану на лбу?
На этот раз Гигант отвел свой взгляд, глухо ответив:
— Ее не осталось.
Он беспомощно развел руки.
— Другие умирали. Третьим глина была нужна, чтобы сохранить руку или ногу. И… — его голос на мгновение прервался, — и я думал, что крошке Пьеттену, быть может, она в состоянии будет помочь. Он всего лишь ребенок, — настойчиво сказал он, взглянув на Кавинанта с внезапной мольбой, которой тот не мог понять. — Но один из Пещерных умирал очень медленно и в таких мучениях…
Новая струйка крови сбежала у него со лба.
— Камень и Море! — простонал он. — Я не мог перенести это. Хатфрол Биринайр отложил для него горстку глины несмотря на то, что ее все равно не хватало. Но я отдал ее Пещерному Существу. Не Пьеттену — Пещерному. Потому что он мучился.
Запрокинув голову, он сделал большой глоток «алмазного глотка», смахнув ладонью кровь со лба.
Кавинант пристально посмотрел на поврежденное лицо Гиганта. Поскольку ему в голову не приходили никакие слова дружелюбия, он спросил:
— А как твои руки?
— Мои руки? — На мгновение Преследующий Море, казалось, растерялся, но потом вспомнил: — Ах, каамора. Друг мой, я Гигант, — объяснил он. — Никакой обычный огонь не может нанести мне повреждений. Но боль — боль учит многим вещам.