— Я одна, — сказала она. — Я одна в Подкаменье Мифиль знаю значение всего этого. Даже Трелл не знает. Я же знаю слишком мало. Ответьте, Томас Кавинант, это правда?
— Надо было давно выбросить его, — горько пробормотал он. — Прокаженный не имеет права быть сентиментальным.
Но напряженность Этьеран вновь приковала его внимание. У него создалось впечатление, что она знает обо всем происходящем с ним гораздо больше его самого, ощущение того, что он двигается в мир, который каким-то неясным, зловещим способом был подготовлен для его принятия. В нем поднялся прежний гнев.
— Разумеется, это правда, — огрызнулся он. — А что такое? Это всего лишь кольцо.
— Это белое золото. — Слова Этьеран были сказаны таким несчастным тоном, словно она только что понесла тяжелую утрату.
— Ну так что? — Он не мог понять, что так расстроило женщину. — Это ничего не значит. Джоан… Джоан когда-то предпочитала его темному золоту. — И это не удержало ее от развода с ним.
— Это белое золото, — повторила Этьеран. — Лорды знают древнюю песню Учения, в которой говорится о владельце белого золота. Я помню лишь отрывок из нее, вот он:
Вы знаете эту песню, Кавинант? Во всей стране нет белого золота. В земле никогда не находили золота, хотя говорят, будто Берек знал о нем и сочинял песни. Вы появились из других мест. Какая ужасная цель привела вас сюда?
Кавинант чувствовал, что она хочет по его взгляду найти в нем какой-то порок, какую-то фальшь, которая успокоила бы ее страх. Он будто окаменел.
«У тебя есть сила, — сказан Презренный. — Могущественная магия… Ты никогда не узнаешь, что это такое».
Мысль о том, что это обручальное кольцо является каким-то талисманом, заставила его почувствовать приступ тошноты, словно он вдохнул в себя запах эфирного масла. Ему страшно захотелось закричать. Ничего этого нет! Но ему был известен лишь один-единственный ответ: не думать об этом, следовать по тропе сна, выжить. И он ответил Этьеран ее же языком:
— Все цели ужасны, мне надо передать послание в Совет Лордов.
— Какое послание? — требовательно спросила она.
После секундного колебания он пробормотал:
— Серый Убийца вернулся.
Как только Кавинант произнес это имя, Лена выронила из рук глиняный кувшин, который несла, чтобы поставить на стол, и бросилась в объятия матери.
Кавинант стоял, сердито глядя на разбитый кувшин. Вылившаяся из него жидкость блестела на гладком каменном полу. Потом он услышал, как Этьеран, задыхаясь, в ужасе произнесла:
— Откуда вам это известно?
Он оглянулся на нее и увидел, что обе женщины прижались друг к другу, словно дети, напуганные демонами своих самых страшных снов.
— Грязный отвергнутый прокаженный! — угрюмо пробормотал он.
Но к Этьеран, казалось, понемногу возвращалась обычная твердость. Она крепко сжала губы, и взгляд ее больших глаз посуровел. Несмотря на весь свой страх, она была сильной женщиной, успокаивающей свое дитя и заставляющей себя броситься навстречу угрожающей ему опасности. Она снова спросила:
— Откуда вам это известно?
Она заставила его встать в оборонительную позицию, и он ответил:
— Я встретил его на Смотровой Кевина.
— Ах, увы! — вскричала Этьеран, крепко прижимая к себе Лену. — Что будет с молодежью в этом мире. Поколения умрут в агонии, и будет война, и ужас, и боль для живых. Увы, Лена, дочь моя! Ты родилась в злое время, и когда наступит час битвы, не будет для тебя ни мира, ни утешения. Ах, Лена, Лена!
Ее горе затронуло незащищенную струну в Кавинанте, и в горле его появился комок. Голос Этьеран заполнял его собственное видение запустения в Стране, будто погребальное пение, которого он прежде никогда не слышал. Впервые он почувствовал, что в Стране имелось нечто драгоценное, чему теперь грозило исчезновение.
Это сочетание сочувствия и гнева еще больше натянуло его нервы. Он почувствовал, что его бьет дрожь. Когда он взглянул на Лену, то увидел, что сквозь страх в ней уже пробудилось новое благоговение перед ним. Бессознательное предложение в ее взгляде горело еще более завлекающе, чем прежде.