Наконец он добрался до нижних ветвей и следом за Этьеран спустился по спиральной лестнице на землю. Там уже собрались Хииры, чтобы попрощаться с гостями. Увидев Барадакаса, Кавинант взял в руки посох, чтобы показать, что он не забыл его, и в ответ на улыбку Хайербренда тоже улыбнулся, хотя это получилось больше похожим на гримасу.
— Ну, что же, гонцы, — сказала Ллаура, выдержав паузу, — вы сказали нам, что судьба Страны на ваших плечах, и мы вам верим. Нам грустно, что мы не можем облегчить тяжесть вашей ноши, но мы считаем, что в этом деле никто не может вас заменить. Ту небольшую помощь, которую возможно было оказать, мы оказали. И теперь нам остается лишь одно: защищать свои дома и молиться за вас. Ради блага всей Страны мы желаем вам хорошей скорости. А ради вас самих мы убедительно просим успеть вовремя к празднованию. Для каждого, кто увидит этот фестиваль, возникнут великие предзнаменования надежды.
Этьеран, жена Трелла, отправляйся с миром и помни о своей клятве. Помни о пути, который указал тебе Саронал, и не сворачивай с него.
Томас Кавинант Неверующий, чужеземец в нашей стране, будь правдив и искренен. В час тьмы вспомни о посохе Хайербренда. А теперь — в путь.
Ответная речь Этьеран была официальной, как если бы она выполняла какой-то ритуал.
— Мы уходим, сохранив в душе воспоминание о Парящем Вудхельвене, как о доме помощи и надежды.
Она поклонилась, прикоснувшись ладонями ко лбу, и затем широко развела руки. Кавинант неуверенно последовал ее примеру. Хииры ответили тем же жестом прощания, означавшим открытость сердца, с церемониальной медлительностью. Затем Этьеран пошла на север, и Кавинант понесся следом за ней, словно листок, влекомый потоком ее решимости.
Ни он, ни она ни разу не оглянулись назад. Покой и восстановление сил, подаренные им чудесным поселком на дереве, оживили их, вдохнули новую энергию, дали им импульс к движению вперед. И он, и она — хотя и по разным причинам — стремились к Анделейну и знали, что Иоханнум направлялся из Парящего Вудхельвена на восток, а не на север. Они спешили вперед среди гор, растительность которых становилась все пышнее, и добрались до берегов реки Мифиль в начале полудня.
Они перешли ее вброд по широкой отмели. Прежде, чем войти в воду, Этьеран сняла сандалии, и какой-то полуосознанный импульс заставил Кавинанта снять свои ботинки и носки и закатать брюки.
Ощутив в первый раз пьянящий аромат гор, он по-, чувствовал, что ему даже необходимо перейти Мифиль босиком, что омовение водами этой реки нужно для трансфокации его плоти в более тонкую сущность Анделейна. И когда он ступил на северный берег, то обнаружил, что может почувствовать его жизненность через подошвы ног; теперь даже они способны были воспринимать здоровье Страны.
Ему так понравилось сильное ощущение гор под ногами, что снова надевать ботинки не хотелось, но он отказал себе в этом удовольствии, чтобы не отстать от Этьеран. Он последовал за ней по тропинке, которую указал Саронал — самый быстрый и легкий путь через центр Анделейна, — шел и удивлялся перемене, произошедшей с землей, лишь только они перешли реку.
Он ясно ощущал эту перемену, но в чем конкретно она заключалась — постичь, казалось, было невозможно. Деревья были здесь выше и толще, чем их земные сородичи, обильная и щедрая алианта покрывала порой целые горные склоны изумрудной зеленью, холмы и овраги заросли буйной ароматной травой, цветы так весело качались на ветру, словно всего лишь несколько мгновений назад появились из чрева земли; маленькие лесные зверушки — кролики, белки, барсуки и тому подобные — сновали вокруг, лишь изредка вспоминая о том, что им следует опасаться людей. Но истинная перемена была необыкновенна. Горы Анделейна несли в себе такое чистейшее ощущение здоровья, какое Кавинант не смог сравнить ни с чем, что он видел раньше. Аура гармонии была здесь настолько могущественна, что он начал жалеть о своей принадлежности к миру, где здоровье было неощутимо, неразличимо, заметно только как некий подтекст, задний фон. Некоторое время он размышлял о том, какое чувство испытает при возвращении назад, как перенесет свое пробуждение. Но вскоре красота Анделейна заставила его забыть все эти мысли. Это была опасная красота — не потому, что она была предательской или могла нанести вред, но потому, что могла обольстить или совратить. Очень скоро болезнь, необходимость постоянных самопроверок, отчаяние, гнев — все было забыто, потеряно в потоке здоровья, струившегося вокруг Кавинанта без конца и края.