После долгой тяжелой паузы она продолжала:
— Все равно. Все кончается когда-нибудь извращением или смертью. Печаль не расстается с теми, кто имеет надежду. Но этот Освобожденный отдал свою жизнь за то, чтобы ты, твое послание и твое кольцо могли достичь Лордов. И мы сделаем это, чтобы подобная жертва не оказалась напрасной.
На мгновение она вновь умолкла, и Кавинант спросил себя:
— Так ли это? Для того ли предназначена жизнь? Чтобы защищать других от смерти?
И ничего не ответил, и вскоре мысли Этьеран вновь вернулись к предмету их разговора.
— Однако об Освобожденных… Некоторые из них ведают снами, другие лечат, третьи посвящают себя животным, есть такие, кто исследует землю в надежде раскрыть секреты Пещерных Существ, другие изучают законы Демонмглы, стремятся узнать, какие знания позволили ему делать свои пророчества. Однажды я даже краем уха слышала, будто некоторые Освобожденные исследуют легенду о Сиройде Вайлвуде из Гарротинг Дип и становятся лесничими. Но это опасная идея, даже если передавать ее в вполголоса.
Прежде я ни разу не видела никого из Освобожденных. Но я слышала гимн, исполняемый во время Освобождения.
Ровным голосом она начала читать:
Там есть и другие слова, но сейчас слабость не позволяет мне вспомнить их, и, может быть, я вообще никогда больше не спою ни одной песни.
Она плотно закуталась в накидку, словно защищаясь от холодного ветра, и в течение всего оставшегося дня не проронила более ни слова.
Этой ночью, когда они остановились на ночлег, Кавинант снова не мог уснуть. Вопреки собственному желанию он лежал и смотрел в небо, выискивая тонкий серпик новой луны. Когда тот наконец поднялся над горами, Кавинант с ужасом увидел, что цвет его из серебристо-белого превратился в красный — цвет крови похожих на озера лавы глаз Друла.
Он придал горам оттенок зла, окрасил ночь в какой-то темно-малиновый цвет, словно кровавый пот струился с кустов, деревьев, травы и горных склонов, словно весь Анделейн подвергался пытке, словно его терзала какая-то мука. Под этим светом оскверненная земля начала мерцать, будто вздрагивала.
Кавинант смотрел на все это, не в силах закрыть глаза. Хотя сейчас как никогда ему необходимо было чье-то общество, он сжал зубы, преодолевая желание разбудить Этьеран. Одинокий и дрожащий, с зажатым в потной руке посохом, он сидел до самого захода луны, потом полууснул-полуоцепенел до наступления рассвета.
И на четвертый день после ночи танца уже не кто иной, как Кавинант следил за скоростью передвижения, не давая ей снижаться. По мере того, как день подходил к концу, он все наращивал и наращивал скорость, словно боялся, что кровавая луна настигнет их.
Когда они остановились на ночлег, он отдал Этьеран свой посох и велел сидеть и ждать восхода луны. Та появилась над горизонтом в малиновой дымке, выползая на небо подобно кровавому серпу. Ее полумесяц был заметно полнее, чем предыдущей ночью. Этьеран сурово смотрела на нее, сжав в руках посох, но ничего не говорила; когда она почувствовала все зло, то сказала бесстрастным тоном:
— Времени нет… — И отвернулась.
Но с наступлением утра она вновь возглавила их маленький отряд. Под покровом ограбленной луны она, казалось, пришла к какому-то решению и теперь мчалась вперед так, словно ее подгоняло какое-то самобичевание или чувство вины, отвергавшее логику поражения с помощью непреклонной решимости. Казалось, она считала, что для нее и для Страны все уже потеряно, и, тем не менее, то, что она торопилась, показывало, что боль может быть стимулом не слабее всякого другого. Кавинант снова обнаружил, что торопится изо всех сил, чтобы поспевать за ее неистовой поступью.
Он примирился с этой сумасшедшей скоростью из-за подстерегавшей его страшной угрозы; он не хотел быть схваченным силами, отважившимися напасть на духов и обладавшими способностью вызывать перевоплощение луны. Однако он не забывал время от времени скрупулезно осматривать себя и проделывать другие процедуры самозащиты. Если бы ему удалось отыскать какое-нибудь лезвие взамен утерянного, он стал бы бриться.
Весь этот день, часть ночи и утро следующего дня они, спотыкаясь, шли, а точнее, бежали вперед. Кавинант, как мог, старался выдержать этот темп, но долгие дни и беспокойные ночи истощили запас его сил; он все чаще спотыкался, мышцы его утратили эластичность. Все чаще и чаще ему приходилось опираться на посох, иначе ему не удалось бы сохранить равновесие. И даже опираясь на посох, он мог бы упасть, приведись совершать такой переход где-нибудь в другом месте. Но придающая сил сущность Анделейна поддерживала его. Здоровый бодрящий воздух омывал легкие, густая трава ласкала ноющие суставы. Золотени укрывали в своей тени, драгоценные ягоды заряжали энергией. И наконец, ближе к полудню шестого дня, он и Этьеран перевалили через гребень горы и увидели у подножия внизу реку Соулсиз.