Внутрь круга вступил полицейский. Глаза его были цвета презрения. Он нагнулся над Кавинантом и строго сказал:
— Ты перешел мне дорогу. Так нельзя. Тебе должно быть стыдно.
Его дыхание покрыло Кавинанта запахом ладана.
Сзади полицейского раздался чей-то голос. Он был таким же безжалостным, как голос адвоката Джоан. Он произнес:
— Так нельзя.
И тут все горожане разом отрыгнули на асфальт окровавленные внутренности.
«Я не верю этому», — подумал Кавинант.
Безжалостный голос тотчас отозвался:
— Он не верит нам.
Из толпы раздалось молчаливое завывание реальности, неистовое утверждение факта. Оно колотило Кавинанта до тех пор, пока тот не съежился под этими ударами, жалкий и безответный.
Затем горожане хором произнесли:
— Ты мертвец. Без общества жить ты не можешь! Жизнь может быть лишь в обществе, а у тебя его нет. Ты не можешь жить, если ты никому не нужен.
Унисон их голосов производил звук, похожий на то, когда что-нибудь рассыпается, ломается. Когда они замолчали, Кавинант почувствовал, что воздух в его легких превратился в щебень.
Со вздохом удовлетворения безжалостный голос произнес:
— Отвезите его в госпиталь. Вылечите его. Это самый лучший ответ смерти. Вылечите и вышвырните его вон.
Двое в белом забросили его в машину «скорой помощи». Прежде, чем дверь закрылась, Кавинант увидел, как горожане пожимают друг другу руки, обмениваются поздравлениями. После этого «скорая помощь» поехала. Кавинант поднял руки вверх и увидел, что красные пятна распространяются уже по запястьям. Он смотрел на них в ужасе, стеная про себя: «Прокляты! Прокляты! Прокляты!»
Но потом журчащий тенор ласково произнес:
— Не бойся. Это сон.
Успокоение распространилось над ним, словно мягкое одеяло. Но он не мог потрогать его руками, а машина «скорой помощи» все продолжала двигаться. В стремлении удержать на себе невидимое одеяло, он схватился за воздух так, что костяшки его пальцев побелели от напряжения.
Когда он почувствовал, что больше не выдержит боли, «скорая помощь» перевернулась, и он упал с носилок в темноту.
12
Ревлстон
Левая щека, на которую что-то давило, начала понемногу затекать, и это заставило его с трудом подняться со дна тяжелой дремоты. Все тело страшно ныло, словно он спал на камнях. Он еще долго не мог очнуться ото сна. Затем его дважды что-то быстро толкнуло в щеку и потом понесло куда-то вверх. Поднимаясь, Кавинант ударился головой о борт лодки. Голова загудела от боли. Ухватившись за борт, он рывком откачнулся от шпангоута, который упирался ему в щеку, и сел, озираясь по сторонам.
Он обнаружил, что окружающая его обстановка радикально изменилась. Не осталось ни единой тени, ни единого намека, ни даже малейшего воспоминания о пышности Анделейна… На северо-востоке реку огораживала высокая отвесная каменная стена. А к западу расстилалась серая бесплодная равнина — уродливая пустыня, похожая на огромное поле битвы, на котором погибли более, чем просто люди, и где опаливший огонь и пролитая кровь лишили землю возможности к возрождению, к новому цветению — неровная, озлобленная низменность, оживляемая лишь низкорослым кустарником, цепляющимся за жизнь благодаря речушке, впадающей в Соулсиз в нескольких лье впереди лодки. Ветер, дувший почти прямо с востока, нес с собой запах давнего пожара, который воскрешал зловоние воспоминаний о преступлениях.
Они уже почти достигли того места, где видневшаяся впереди речка впадала в Соулсиз, сбивала ее течение, замутняла прозрачные воды своей кремнистой грязью, и Кавинанту пришлось ухватиться за борт, чтобы сохранить равновесие, поскольку качка усилилась.
Преследующий Море удерживал лодку посередине реки, подальше от шума прибоя, бьющегося в каменную стену на северо-востоке. Кавинант оглянулся и посмотрел на Гиганта. Тот стоял на корме; ноги широко расставлены, под правой рукой — руль. Заметив взгляд Кавинанта, он сказал, перекрывая шум реки, бьющейся о камни:
— Впереди Третгард! Там мы свернем на север в Белую реку! Серая идет с запада! — В голосе его слышался какой-то надрыв, словно он всю ночь пел, что было сил; но через мгновение он пропел куплет из новой песни: