Казалось, он черпал силы в этой песне, с ее помощью безостановочно передвигая лодку против течения, направляя ее на север, словно не было в мире такой усталости, которая могла бы заставить его поколебаться.
Наконец дождь прекратился; завеса облаков медленно разорвалась. Но Кавинант и Гигант не нашли облегчения в просветлевшем небе. Над горизонтом, подобно кляксе, поставленной дьяволом, стояла луна на поруганном звездном фоне. Она окрасила окружающую местность в цвет сырого мяса, наполнив все вокруг какими-то странными исчезающими формами малинового цвета, напоминающими призраков немыслимых убийств. От этого света исходила какая-то гнилостная эманация, словно Страна освещалась неким злом, некой отравой. Песня Гиганта стала пугающе слабой, почти неслышной, и даже сами звезды, казалось, шарахались с пути, по которому двигалась луна.
Однако рассвет принес омытый солнечным светом день, не омрачаемый ни единым намеком или воспоминанием о мерзком пятне. Когда Кавинант поднялся и осмотрелся вокруг, то прямо к северу увидел горы. Они простирались на восток, где на вершинах самых высоких из них все еще лежал снег; однако горная цепь резко обрывалась в том месте, где она встречалась с Белой рекой. До гор, казалось, было уже рукой подать.
— Десять лье, — хрипло прошептал Гигант, — против такого течения потребуется не меньше половины дня.
Внешний вид Гиганта наполнил Кавинанта резким страхом. Преследующий Море с пустым взглядом и обвисшими губами был похож на труп. Борода его казалась более седой, словно за одну ночь он постарел на несколько лет, и ручеек слюны, которую он не в силах был контролировать, бежала из угла его рта. Пульс в его висках был едва заметен. Но рука, держащая руль, оставалась так же крепка, как будто она была выточена из того же прочного, обветренного непогодой дерева, и лодка уверенно шла по волнам реки, все более неспокойной.
Кавинант двинулся на корму, чтобы попытаться помочь. Он вытер губы Гиганту, затем приподнял бурдюк с «алмазным глотком» так, чтобы Преследующий Море мог напиться. Что-то, похожее на улыбку, тронуло губы Гиганта, и он произнес, тяжело дыша:
— Камень и море. Быть твоим другом непросто. Переправлять тебя вниз по течению проси другого перевозчика. Места назначения годятся для более сильных душ, чем моя.
— Ерунда, — сдавленно сказал Кавинант. — О тебе за это сложат песни. Как ты думаешь, стоит ли работа того?
Гигант попытался ответить, но усилие заставило его отчаянно закашляться, и ему пришлось уйти в себя, сконцентрировать угасающий огонь своего духа на руке, сжимающей руль, и на движении лодки.
— Ничего, ничего, — мягко сказал Кавинант. — каждый, кто помогает мне, неизменно кончает так же — усталостью до изнеможения — по той или иной причине. Если бы я был поэтом, я сам сложил бы о тебе песню.
Молча проклиная свою беспомощность, он покормил Гиганта дольками мандарина, не оставив для себя ни кусочка. Когда он смотрел на Преследующего Море — огромное существо, утратившее сейчас все — даже всякие признаки чувства юмора и собственного достоинства, словно это были только придатки, — все, кроме способности вызывать силу ценой самопожертвования, причин которого Кавинант понять не мог; когда он смотрел на Гиганта, то чувствовал себя в каком-то нерациональном долгу перед ним, словно ему навязывали путем обмана, не обращая ни малейшего внимания на его согласие или несогласие, получение ростовщического процента с его единственного друга.
— Каждый, кто помогает мне, — пробормотал он снова. Томас поднял цену, которую люди Страны готовы были заплатить за него, до устрашающих размеров.
Наконец он не в силах был более выносить это зрелище. Вернувшись на нос, он стал смотреть на громады гор вокруг тоскливым взглядом, проворчав:
— Я этого не просил.
«Неужели я настолько ненавижу самого себя?» — требовательно задал он себе вопрос. Однако единственным ответом на него было хриплое дыхание Преследующего Море.
Так прошла половина утра, и время, появляющееся из непроницаемой субстанции, отмерялось лишь этими хриплыми вздохами Гиганта, похожими на удары мясника по туше. Окружавший лодку пейзаж застыл, словно подобравшись для прыжка в небо. Горы стали выше и более зазубрены; вереск и индийская смоковница, покрывавшие равнины, постепенно уступили место жесткой, более похожей на низкорослый кустарник траве и изредка встречавшимся кедрам. А впереди за холмами горы становились все выше с каждым изгибом реки. Теперь Кавинант мог видеть, что западная оконечность горной цепи круто обрывалась, переходя в плато, образуя как бы лестницу, ведущую в горы; высота плато достигала, вероятно, двух или трех тысяч футов, и заканчивалось оно прямым утесом у подножия гор. С плато падал водопад, и благодаря какому-то световому эффекту каскад его сверкал бледно-голубым светом, низвергаясь с огромной высоты.