Не знаю, сколько времени я просидел в такой позе, неподвижно застыв перед пишущей машинкой, устремив взгляд в окно. Внезапно я услышал, как хлопнула входная дверь, затем до меня донесся шум шагов в гостиной, и я понял возвратилась Эмилия. Но я не тронулся с места, не сделал ни одного движения. Через некоторое время у меня за спиной приоткрылась дверь и раздался голос Эмилии. Она спросила:
- Ты здесь? Что ты делаешь? Работаешь?
Тогда я обернулся.
Она стояла на пороге в шляпке и со свертком в руках. Я ответил с легкостью, которая после стольких сомнений и раздумий самого меня удивила:
- Нет, не работаю... Думаю, следует ли вообще соглашаться писать для Баттисты этот новый сценарий. Она закрыла за собой дверь, подошла ко мне.
- Ты был у Баттисты?
-Да.
- И вы не столковались?.. Он тебе мало предложил?
- Да нет, предложил он мне достаточно... мы сговорились.
- Тогда в чем же дело?.. Может быть, тебе не нравится
сюжет?
- И сюжет неплох.
- А что за сюжет?
Прежде чем ответить, я взглянул на нее, она была все такой же рассеянной и равнодушной, видно было, что говорит она со мной, словно отбывает повинность.
- "Одиссея", ответил я кратко.
Она положила сверток на письменный стол, затем подняла руки и, осторожно сняв шляпку, тряхнула головой, чтобы распушились примятые волосы. Но лицо ее ничего не выражало, и взгляд оставался рассеянным: она либо не поняла, что речь идет о бессмертной поэме, либо это название пожалуй, так оно и было, хоть она его и слышала, ничего не говорило ей.
- Ну так что же, произнесла она наконец почти нетерпеливо, она тебе не нравится?
- Я тебе уже сказал, что нравится.
- Эта та самая "Одиссея", которую проходят в школе? Почему же ты не хочешь за нее браться?
- Потому что я вообще не намерен больше этим заниматься.
- Но ведь еще сегодня утром ты решил дать согласие!
И вдруг я понял: наступил момент для нового, на этот раз действительно окончательного объяснения. Я вскочил, схватил ее за руку и сказал:
- Пойдем в другую комнату, я должен с тобой поговорить.
Она испугалась, быть может, не столько моего тона,
сколько того, как судорожно я сжал ей руку.
- Что с тобой... ты сошел с ума?
- Нет, я не сошел с ума, пойдем поговорим.
С этими словами я потащил упиравшуюся Эмилию в гостиную и, распахнув дверь, подтолкнул ее к креслу.
- Садись.
А сам сел напротив и сказал:
- Теперь поговорим.
Она посмотрела на меня, во взгляде ее было недоверие и еще не прошедший испуг.
- Ну говори, я тебя слушаю.
- Вчера, как ты помнишь, начал я холодным и бесстрастным тоном, я сказал тебе: мне не хочется писать этот сценарий, так как я не уверен, что ты меня любишь... А ты ответила, что любишь меня и советуешь мне взяться за него... Не так ли?
- Да, верно.
- Так вот, произнес я решительно, я думаю, что ты мне солгала... Не знаю почему, может, из жалости ко мне, может, из собственной выгоды...
- О какой выгоде ты говоришь? гневно перебила она.
- А вот о какой: ты сможешь по-прежнему жить в квартире, которая тебе так нравится.
Ее ответ поразил меня своей резкостью. Она поднялась с кресла и почти выкрикнула:
- Откуда ты это взял?.. Да мне эта квартира не нужна, совершенно не нужна... Я готова сию же минуту переехать обратно в меблированную комнату... Видно, ты меня не знаешь... мне она совершенно не нужна...
Ее слова причинили мне острую боль, как бывает, когда с презрением отвергают твой дар, ради которого пришлось принести немало жертв. К тому же в этой квартире, о которой она говорила теперь с таким пренебрежением, последние два года заключалась вся наша жизнь, ради этой квартиры я пожертвовал любимой работой, отказался от заветных надежд. Не веря своим ушам, я тихо спросил:
- Она тебе не нужна?
- Нет, совершенно не нужна, голос ее дрожал от непонятной ярости и презрения, не нужна... Ты понял? Не нужна!
- Но вчера ты сказала, что хотела бы остаться в этой квартире.
- Я сказала это, чтобы сделать тебе приятное... думала, ты ею дорожишь.
Я изумился: выходит, это я, пожертвовавший своим призванием драматурга, я, никогда в жизни действительно не придававший значения таким вещам, выходит, это я дорожил квартирой? Поняв, что по какой-то неизвестной мне причине она начинает вести спор недобросовестно, я решил: незачем ее ожесточать, возражая ей и напоминая о том, чего она прежде так желала и что теперь упрямо отвергает. Впрочем, квартира была лишь деталью, важно было совсем другое.
- Оставим квартиру в покое, сказал я, пытаясь овладеть собой и сохранить примиряющий и рассудительный тон, я не об этом хотел поговорить с тобой, а о твоем чувстве ко мне... Вчера ты мне солгала не знаю, с какой целью, сказав, что любишь меня... Ты мне солгала, и именно поэтому я не хочу больше работать в кино... Ведь я делал это только ради тебя, а если ты меня больше не любишь, мне совершенно незачем всем этим заниматься.
- Но с чего ты взял, что я солгала? Что дает тебе основание так думать?
- Ничего и вместе с тем все... Об этом мы уже говорили с тобой вчера, я не хочу снова заводить разговор... Такие вещи трудно объяснить, их чувствуешь... И я чувствую, что ты меня разлюбила...
Эмилия вдруг сделала какое-то непроизвольное движение, и впервые за все время разговора слова ее прозвучали искренне.
- Ну зачем тебе до всего допытываться? глядя в окно, спросила она неожиданно печальным и усталым голосом. Зачем? Оставь все как есть... Так будет лучше для нас обоих.
- Значит, не отставал я, ты признаешь, что я, возможно, и прав?
- Ничего я не признаю... Я хочу только одного, чтобы ты оставил меня в покое... В ее голосе прозвучали слезы. Ну хватит, я пойду... мне надо переодеться.
Поднявшись, она направилась к двери. Но я успел остановить ее, схватив за руку таким же привычным движением, как и прежде: бывало, она поднималась, говоря, что ей надо идти, а я, когда она проходила мимо, ловил ее руку, сжимая узкое и длинное запястье. Тогда я не давал ей уйти, потому что во мне неожиданно поднималось желание, она
это знала и послушно останавливалась в привычном ожидании, а я, не вставая, привлекал ее к себе и прижимался лицом к ее платью или сажал к себе на колени. Все это, после недолгого сопротивления и ласк, обычно кончалось объятиями на том же кресле или соседнем диване. Однако на этот раз и я отметил это с горечью у меня и в мыслях этого не было. Она не вырывалась, но отстранилась и, глядя на меня сверху вниз, спросила:
- Ну чего ты от меня, в конце концов, хочешь?
- Правды.
- Ты непременно хочешь, чтобы наши отношения испортились... Вот чего ты хочешь!
- Значит, ты допускаешь, что эта правда будет мне неприятна?
- Ничего я не допускаю.
- Но ведь ты сказала: наши отношения испортятся.
- Я сказала это просто так... а теперь пусти меня.
Однако она не вырывалась, даже не двигалась, а просто ждала, когда я ее отпущу. Я подумал, что этому холодному и презрительному терпению предпочел бы яростную вспышку, и со слабой надеждой пробудить в ней чувство любви я обнял ее. На Эмилии была длинная и очень широкая юбка со множеством складок: под моими руками она, словно спущенный парус вокруг корабельной мачты, плотно обвилась вокруг ее стройных и тугих ног. Я почувствовал, как во мне вспыхнуло желание, оно было непроизвольным, и в то же время я так ясно сознавал полную невозможность, неосуществимость его, что у меня сжалось сердце. Подняв голову, я сказал: