- Эмилия, что ты затаила против меня?
- Решительно ничего... А теперь пусти!
Обеими руками я еще крепче обхватил ее ноги, уткнулся лицом в подол. Обычно после этого я сразу чувствовал, как на голову мне опускается ее большая рука, прикосновения которой я так любил, и медленно, нежно гладит по волосам. Это было признаком ее ответного волнения, знаком согласия. Но на этот раз рука была безжизненной и вялой. И это столь отличное от прежнего поведение Эмилии ранило меня в самое сердце. Я отпустил ее, но тотчас вновь схватил за руку.
- Нет, не уходи, воскликнул я, ты должна сказать
мне правду!.. Сейчас же... Ты не уйдешь, пока не скажешь мне всей правды.
Она по-прежнему стояла, глядя на меня сверху вниз; я не видел ее лица, но мне казалось, я ощущаю устремленный на мою поникшую голову взгляд и читаю в нем нерешительность.
- Ну что ж, произнесла она наконец, если ты настаиваешь... Я ведь согласна была, чтобы все продолжалось по-прежнему... Но раз ты сам этого хочешь, так слушай: я тебя действительно больше не люблю... Вот тебе правда.
Мы можем сколько угодно рисовать в своем воображении самые неприятные перспективы и даже быть уверенными, что именно так и произойдет в действительности. Однако, когда эти наши предположения, или лучше сказать уверенность, подтверждаются, это всегда бывает для нас неожиданным и болезненным. В сущности, я давно знал, что Эмилия меня разлюбила. Но когда я услышал об этом из ее уст, сердце мое болезненно сжалось. Она меня больше не любит слова, которые я столько раз мысленно повторял себе, теперь, когда она их произнесла, приобретали совершенно иной смысл. Теперь они были фактом, а не предположением, которое, впрочем, было почти что уверенностью. Они стали весомыми, приобрели ту осязаемость, какой никогда раньше не имели в моем воображении. Я уже не помню хорошенько, как воспринял эти слова. Возможно, услышав их, я вздрогнул: так человек, который встает под ледяной душ, прекрасно зная, что он ледяной, все равно, попав под струю, вздрагивает от холода, словно это было для него полной неожиданностью. Я постарался взять себя в руки.
- Иди сюда, стараясь говорить мягко, произнес я, сядь и объясни, почему ты меня разлюбила.
Она подчинилась и снова села, на этот раз на диван: Затем немного раздраженно ответила:
- Объяснять здесь нечего... Я тебя больше не люблю, это все, что я могу тебе сказать.
Чем больше старался я быть рассудительным, тем острее пронзала мне сердце нестерпимая боль. С вымученной улыбкой я сказал:
- Однако согласись, что ты должна дать мне хоть какое
то объяснение... Ведь даже когда отказывают прислуге, ей тоже объясняют причину...
- Я тебя разлюбила, мне нечего больше сказать.
- Но почему?.. Ведь ты же любила меня?
- Да, любила... очень... Но теперь не люблю больше.
- Ты меня очень любила?
- Да, очень, а теперь все кончено.
- Но почему? Ведь должна же быть какая-то причина!
- Может, она и есть... Но я не могу ее объяснить... Знаю только, что больше не люблю тебя.
- Да не повторяй же ты этого так часто! почти непроизвольно вырвалось у меня.
- Ты сам вынуждаешь меня повторять... Ты никак не хочешь понять моих слов, оттого я и повторяю их.
- Теперь я уже понял.
Наступило молчание. Эмилия закурила сигарету, она курила, опустив глаза. Я сидел, согнувшись, обхватив голову руками. Наконец я спросил:
- А если я назову тебе причину, ты признаешь ее?
- Я сама ее не знаю...
- Но если ты услышишь об этом от меня, ты, быть может, со мной согласишься?
- Ну что ж, говори.
Мне хотелось крикнуть ей: "Не смей так вести себя со мной!" до того острую боль причинял мне ее голос, в котором явственно звучало равнодушие и желание поскорее кончить наш разговор. Но я сдержался и, пытаясь сохранить прежний рассудительный тон, начал:
- Ты помнишь ту девушку, которая несколько месяцев назад приходила к нам перепечатывать сценарий... машинистку... Ты застала нас, когда мы целовались... Это была с моей стороны глупая слабость... Но тот поцелуй, клянусь тебе, был первым и последним, у меня с ней ничего не было, и после того я никогда ее больше не видел. Теперь скажи мне правду: не из-за этого ли поцелуя ты стала отдаляться от меня?.. Скажи мне правду... Неужели из-за этого ты могла меня разлюбить?
Говоря это, я внимательно следил за Эмилией. Сначала на лице ее отразилось некоторое удивление, затем она отрицательно покачала головой, словно мое предположение показалось ей совершенно нелепым. Потом я отчетливо
увидел, как выражение ее лица изменилось очевидно, у нее неожиданно родилась какая-то мысль.
- Ну, допустим, медленно ответила она, что дело в том поцелуе... Теперь ты успокоился?
Я сразу же почувствовал, что причина вовсе не в поцелуе, как она хотела сейчас меня убедить. Все было ясно: сначала Эмилия просто удивилась моему предположению, столь далекому от истины, а затем ей неожиданно пришла в голову мысль, что ей выгодно с ним согласиться. Я чувствовал, что причина ее охлаждения ко мне гораздо серьезнее, чем какой-то невинный поцелуй. Возможно, она не хотела открывать мне этой причины из-за не совсем еще умершего чувства уважения ко мне. Эмилия не была злой и не любила кого-нибудь обижать. Очевидно, истинную причину она считала для меня обидной.
- Неправда, дело не в том поцелуе, возразил я мягко. Она удивилась:
- Почему?.. Ведь я же тебе сказала, что дело именно в нем.
- Нет, дело не в поцелуе... Тут что-то другое.
- Не понимаю, что ты хочешь этим сказать.
- Прекрасно понимаешь!
- Нет, не понимаю, честное слово.
- А я говорю, что понимаешь.
На лице ее отразилось нетерпение, и она сказала увещевающим тоном, словно уговаривая непослушного ребенка:
- Ну зачем тебе это нужно знать?.. Что ты за человек такой... вечно тебе нужно до всего допытываться... Какая тебе разница?
- Я предпочитаю знать правду, какова бы она ни была, а не довольствоваться ложью... Кроме того, если ты не скажешь мне правды, я могу вообразить себе бог знает что... может быть, очень плохое.
Она молча и как-то странно посмотрела на меня.
- Какая тебе разница, повторила она, ведь твоя то совесть спокойна?
- Конечно, спокойна.
- Ну так какое же тебе дело до остального?
- Значит, правда... продолжал я настаивать, значит, что-нибудь очень плохое?
- Я этого не говорила... Я сказала только, что если твоя совесть спокойна, то тот поцелуй вряд ли может волновать тебя.
- Моя совесть спокойна, это верно... Но это еще ничего не значит... порой совесть тоже может обмануть.
- Только не твоя, не правда ли? сказала она с еле заметной иронией, которая, однако, не могла ускользнуть от меня и показалась даже еще обидней, чем ее равнодушный тон.
- И моя тоже.
- Ну ладно, мне надо идти, -неожиданно произнесла она, ты хочешь мне еще что-то сказать?
- Нет, ты не уйдешь, пока не скажешь мне правды.
- Я уже сказала правду: я тебя больше не люблю. Как глубоко ранили меня эти пять слов! Я побледнел и умоляющим тоном, со слезами в голосе сказал:
- Я же просил тебя не повторять это так часто... Мне слишком больно это слышать.
- Ты сам вынуждаешь меня повторять... Для меня в этом тоже мало приятного.
- Почему тебе так хочется, чтобы я обязательно поверил, будто ты разлюбила меня из-за того глупого поцелуя? продолжал я, следуя ходу своих мыслей. Подумаешь... Это была просто легкомысленная девчонка, которую я никогда больше и в глаза не видел... Ты все это прекрасно знаешь и понимаешь... Нет, дело не в этом, теперь я говорил, медленно связывая воедино отдельные слова, стараясь как-то выразить свои неясные, еще смутные догадки, разлюбила ты меня не потому... Произошло что-то, что изменило твое чувство ко мне... Или, вернее, что-то, быть может, изменило сначала твое отношение ко мне, а потом уже и твое чувство.