В спальне, залитой дневным светом, показавшимся мне после полумрака гостиной слепящим и невыносимо ярким, Эмилия, сидя на неубранной постели, разговаривала по телефону. Я сразу же понял, что она говорит с матерью. Выражение лица у нее было какое-то растерянное, она явно была чем-то смущена. Я, по-прежнему в пижаме, тоже сел и, закрыв лицо руками, продолжал всхлипывать. Я и сам не очень хорошо понимал причину моих слез: возможно, плакал я не потому, что рушилась моя жизнь, а от какой-то давней боли, которая не имела никакого отношения ни к самой Эмилии, ни к ее решению оставить меня. Эмилия между тем продолжала разговаривать по телефону: по-видимому, мать что-то объясняла ей, а она с трудом улавливала смысл. Сквозь слезы я видел, как на лице ее, словно тень от набежавшего облака, вдруг появилось разочарование, потом обида и огорчение. Наконец она сказала:
- Хорошо, хорошо, я поняла. Не будем больше об этом говорить. Здесь ее прервало новое словоизлияние матери. Однако на этот раз у Эмилии не хватило терпения дослушать до конца, и она неожиданно прекратила разговор: Я ведь тебе уже сказала: хорошо, я все поняла. До свидания.
Мать пыталась еще что-то ей втолковать, но Эмилия повторила: "До свидания" и повесила трубку, хотя мать все еще что-то говорила. Потом Эмилия словно во сне посмотрела на меня невидящим взглядом. Я инстинктивно схватил ее за руку, бормоча:
- Не уходи, прошу тебя... не уходи.
Дети прибегают к слезам как к крайнему доводу и средству воздействия на окружающих: так же поступают большинство женщин и вообще все слабые духом. В ту минуту я, хотя и плакал искренне, как ребенок или как женщина, как существо слабое, где-то в глубине души надеялся, что мои слезы помогут убедить Эмилию не покидать меня; иллюзия эта немного меня утешила, но вместе с тем мне вдруг показалось, будто я лицемерю и притворяюсь лишь для того, чтобы своими слезами шантажировать Эмилию. Мне сразу стало стыдно, я встал и, не дожидаясь ответа Эмилии, вышел в гостиную.
Через несколько минут туда пришла и Эмилия. Я успел немного успокоиться, вытер слезы и накинул поверх пижамы халат. Я сидел в кресле и машинально, держа в зубах сигарету, чиркал спичкой, хотя курить мне не хотелось. Эмилия тоже села и сразу же сказала:
- Можешь успокоиться... не бойся... я не уйду.
Однако в голосе ее звучали отчаяние и горечь, и произнесла она это как-то равнодушно и устало. Я посмотрел на нее: она сидела, опустив глаза, и, казалось, что-то обдумывала, но я заметил, как вздрагивают уголки ее рта и как она теребит ворот халата, что обычно являлось у нее признаком растерянности и смущения. Потом с неожиданным ожесточением она добавила:
- Мать не хочет, чтобы я к ней переезжала... Она говорит, что сдала мою комнату квартиранту... Двое квартирантов уже жили у нее, теперь их стало трое, и в квартире полно народу... Она не верит, что я это всерьез... говорит, что я должна хорошенько все обдумать... Теперь я просто не знаю, куда идти... Никому я не нужна... и мне придется остаться с тобой.
Эти ее слова, столь жестокие в своей искренности, причинили мне острую боль: помнится, услышав их, я вздрогнул, как от удара, и, не в силах сдержаться, с возмущением воскликнул:
- Да как ты можешь так говорить!.. "Мне придется..." Что я тебе такого сделал? За что ты меня так ненавидишь?
Теперь заплакала она. Я видел это, хоть она и закрыла лицо рукой.
- Ты хотел, чтобы я осталась... тряхнув головой, промолвила Эмилия. Хорошо, я остаюсь. Теперь ты доволен... не так ли?
Я встал с кресла и, сев рядом с ней на диван, обнял ее, но она тихонько отстранилась, пытаясь незаметно высвободиться.
- Конечно, я хочу, чтобы ты осталась, сказал я, но не так... не вынужденно... Что я тебе сделал, Эмилия, почему ты так со мной разговариваешь?
Она ответила:
- Если хочешь, я уйду... сниму комнату... Тебе придется помогать мне только первое время... Я опять поступлю
работать машинисткой... Как только мне удастся найти место. Я ни о чем больше не буду тебя просить.
- Да нет же! закричал я. Я хочу, чтобы ты осталась... Но не потому, что у тебя нет другого выхода, Эмилия, не потому!
- Не ты меня вынуждаешь остаться, ответила она, продолжая плакать, а жизнь.
Я сжимал ее в объятиях, а на языке у меня снова вертелись все те же вопросы: почему она разлюбила меня и, мало того, стала еще и презирать, что, в конце концов, произошло, чем я так перед ней провинился? Но, видя ее слезы и растерянность, я даже несколько успокоился. Я подумал, что сейчас не время это выяснять и что своими вопросами я наверняка ничего не добьюсь; если я хочу узнать правду, надо прибегнуть к другим, не столь прямолинейным способам. Немного выждав она в это время, отвернувшись от меня, продолжала молча плакать, я предложил:
- Послушай, давай прекратим эти препирательства и объяснения... Они все равно ни к чему не приведут, и мы только причиним друг другу боль. Я не хочу больше тебя ни о чем спрашивать, по крайней мере сейчас... Лучше выслушай меня внимательно: я все-таки согласился писать сценарий "Одиссеи"... Но Баттиста хочет, чтобы мы над ним работали на берегу Неаполитанского залива, где и будет проходить большая часть натурных съемок... Поэтому мы решили поехать на Капри... Там я не стану тебе докучать, даю слово... Впрочем, и не смогу, даже если бы хотел: мне придется целыми днями работать вместе с режиссером, и мы с тобой будем видеться лишь за обедом и ужином, да и то не каждый день... Капри очаровательное место, лето в самом разгаре... Ты отдохнешь, будешь купаться, гулять, успокоишься, все обдумаешь и не торопясь решишь, как поступить... Твоя мать, между прочим, рассуждает совершенно правильно: тебе надо все обдумать... А потом, через несколько месяцев, ты сообщишь мне о своем решении, и тогда, только тогда, мы вновь вернемся к этому разговору.
Она продолжала сидеть отвернувшись, словно ей неприятно было меня видеть. Затем, почти успокоившись, спросила:
- А когда надо ехать?
- Скоро, то есть дней через десять... Как только режиссер вернется из Парижа.
Хотя я по-прежнему обнимал Эмилию и чувствовал рядом ее округлую и мягкую грудь, л не решался поцеловать ее. Она была ко всему так безучастна просто терпела мои объятия. Но я все же тешил себя надеждой, что ее безучастность, быть может, еще не означает полного охлаждения. Немного помолчав, она спросила все тем же спокойным голосом, в котором, однако, звучала прежняя враждебность:
- А где мы будем жить на Капри? В гостинице?
Я радостно ответил, думая доставить ей удовольствие:
- Нет, не в гостинице, в гостиницах так шумно... У нас есть кое-что получше... Баттиста предоставляет нам свою виллу, она будет в полном нашем распоряжении столько, сколько продлится работа над сценарием.
И я сразу почувствовал точно так же, как несколько дней назад, когда слишком поспешно согласился на предложение Баттисты, что Эмилия по каким-то своим причинам этого не одобряет. Действительно, она сразу же высвободилась из моих объятий и, резко отодвинувшись на край дивана, переспросила: