Телефон на журнальном столике пиликнул. Я поспешила к нему, уже предвещая, кто это мог быть. Угадала. Входящее сообщение от мамы.
«Прилетела?»
Всего одно слово, укладывающееся в один вопрос, а на душе всколыхнулась очередная почти обида, почти непонимание, почти сожаление, почти злость. Замерла глазами над экраном телефона, пока тот не гаснет, и уже не в первый раз ловлю себя на мысли: «Не хочу отвечать». Не хочется больше быть хорошей дочерью и поступать всегда-всегда правильно.
Но совесть наперевес твердит: «Это мама, и, возможно, она беспокоится. Не ложится спать, пока не удостоверится, что со мной все хорошо, зная совершенно точно мою боязнь летать». Мне в сотый или тысячный раз хотелось в это верить, надеяться, хотя холодным умом понимала, что зря. Странная, обязывающая материнская дань, которую она отдает каждый раз для галочки в последние полгода в один момент ставшей ненужной дочери.
«Да. Все хорошо!»
Все же ответила. Не могла по-другому. На этом душевный диалог между дочерью и матерью заканчивается, в очередной раз негласно указывая на мое место в своей семье. Очередной хлесткий удар по лицу, который стойко принимаю. Почти не жалею. Почти не плачу, бросаясь на диван в подушку.
Не для этого я сбежала из родного города, приняв, казалось бы, единственное правильное решение. Никому и ничего не объясняя, разве что близким друзьям и бабе Маше. В моей семье в этих самых объяснениях никто не нуждался. Напротив, вздохнули с облегчением. Паршивая овца наконец-то не будет мозолить глаза и портить семейную идиллию своим существованием. Эта была та семейная ситуация и трагедия исключительно для меня, которую вдруг стало непринято затрагивать за семейным столом. Самым близким людям оказалось проще отмахнуться от дочери, моей обиды, боли и просто продолжить жить счастливо, не оборачиваясь на прошлое, которое тяжелым, грязным хвостом тянулось за всеми нами, предложив, нет, заставив, меня сделать тоже самое. А я, дура, согласилась и честно пыталась, выжимала из себя, по их мнению, «правильное» семейное поведение, любовь, но оставаясь в одиночестве, не понимала как.
КАК?
Когда родная сестра увела у тебя любимого мужчину. Залезла к нему в постель. Когда твои родители предпочли закрыть на все глаза и заняться свадебными хлопотами, попросив тебя радоваться счастью сестренки и ее будущего мужа. Ведь Димка, по их мнению, со мной таким не был. Счастье, уют, любовь — все это он обрел только с Викой. Я же все о карьере мечтала. О ней, родной, только думала. Вместо того чтобы борщи варить своему мужчине. Именно так говорила мама, когда в очередной раз то ли оправдывала сестру и ее жениха, то ли меня обвиняла. Скорее, последнее. Ведь никто не знал, что, несмотря на хорошую работу, зарплату, каждый вечер я оставалась одна и выла в одиночестве от боли, невольно оживляя в памяти мои отношения с Димкой.
Дмитрий Горин —моя большая любовь. Учились в параллельных группах юрфака в академии, и только после его окончания он начал ухлестывать за мной. Да еще с каким напором. Красиво ухаживал. Вцепился в меня мертвой хваткой. Я была на седьмом небе от счастья. К сожалению, тогда я еще не знала, что за счастливые отношения с Димой придется платить особым эквивалентом — семьей.
К тому времени с Димой мы прожили больше двух лет в одной квартире. Водной постели. Делили быт на двоих. Готовились к свадьбе. Думали о расширении жилой площади, присматривали поместье для застройки собственного дома. О детях.
И тут нежданно-негаданно сестренка вернулась в родной город из Питера. Вернулась работать в родные пенаты. Во всяком случае, так она сказала нам. Осчастливила всех, включая меня. Это было так здорово. Теперь мы все были рядом. Встречались гораздо чаще. Вика жила у родителей, но всей душой и телом прикипела к моей компании друзей, к моей квартире. Ее-то подруги остались далеко в северной столице. И подвоха я не чувствовала, дозволяла. Вика, Викуська, Викуличка. Кровиночка. Старшая. У нас разница была в два года. Мы почти никогда не ссорились. Лишь иногда, когда не сходились во мнениях, стремлениях и желаниях.
Она, например, была против, чтобы я поступала в юридическую академию. Как ни странно, но родители ее поддержали. Видели они меня больше врачом и, желательно, детским. Хотели, чтобы я лечила своих деток и Викиных. Я взбрыкнула. Молча подала документы на юридический, поступила и окончила с красным дипломом. Конечно, они смирились, но покричали мы друг на друга знатно. Покричали и помирились, как нормальные люди. Ведь у каждого есть свое мнение на определенные вещи. Во всяком случае, у нас были нормальные человеческие отношения, в том числе и с сестрой. Может, не настолько доверительные, как бывает у многих, но мы были сестрами. У нас был свой «сестринский» день, который мы проводили только вдвоем. Его, кстати, придумала я. Гуляли, ходили в кино, катались на каруселях, поедали мороженное, устраивали шопинг. И уж точно никогда ничего не делили, и родители нас не делили. В равной степени отдавали всю свою любовь, заботу обеим. Как же я ошибалась и заблуждалась, особенно в последнем.