ПРЕЗУМПЦИЯ НЕСЧАСТЬЯ
- Некоторые люди слишком рано начинают печалиться, — сказал он. — Кажется, и причины никакой нет, да они, видно, от роду такие. Уж очень все к сердцу принимают, и устают быстро, и слезы у них близко, и всякую беду помнят долго, вот и начинают печалиться с самых малых лет. Я-то знаю, я и сам такой.
«Вино из одуванчиков». Рэй Брэдбери
Глава I
С какого возраста Вы себя помните? Пораскинув мозгами, могу сказать, что понятия не имею. Я из тех людей, что напоминают себе сто раз о чем-нибудь, например, не забыть съесть давно лежащий в холодильнике банан, а потом вспоминают о нем, когда банан уже начинает усердно лезть вверх по эволюционной лестнице в поисках того козла, что закинул его в темный угол этой бездушной морозильной машины. В один момент ты начинаешь думать, что никогда и не был маленьким. Туманные эпизодические вспышки в сознании кажутся скорее сном, о котором тебе рассказали друзья. Разве вся эта беспросветная чушь могла происходить со мной, а не с кем-то другим? Разве я мог делать эти глупости, о которых вспомнить стыдно? Поэтому свое детство я помню слабо или попросту не хочу его помнить. Спасибо мозгу, за такую возможность. Вот я маленький пою на детском празднике, вот меня ругают за тройку, а вот я стою на выпускном в школе. Или это не я? Это должен быть я, ведь в школу-то я ходил. Воспоминания и эпилептические судороги сознания перемежались меж собой, становясь былой реальностью, прошлым, которого у меня, возможно, никогда не было. Родителей, к слову, я тоже помню плохо. Нет, они не стали жертвами холокоста или религиозных обрядов. Они живут себе спокойно там, где и жили с того времени, когда на свет появилось то, что изменило их жизнь. Виню ли я себя в этом? На это можно ответить в модной манере вопросом: А должен? Я встречал таких людей, которые винят себя за проблемы своих родителей. Они винят себя за то, что посмели появиться на свет и испортить жизнь двум молодым людям. Такие люди называют себя чувственными и в то же время делают больно своему партнеру по отношениям. Им бы фарисеями быть на цирковом представлении в воображаемом королевстве боли и страданий. Я не был близок со своими родителями, а если точнее, то моя близость с ними определялась теми же параметрами, что и их духовная близость друг с другом.
Эти отношения непроизвольно спроицировались и на остальных двуногих. Поэтому с людьми у меня не ладится, однако какие-никакие, но друзья у меня есть в наличии, я же не изверг, в конце концов. Да, я закрытый человек, если так будет проще. Меня всегда поражает, как люди с необычайной легкостью общаются, например, со своими соседями. Я своих в глаза-то не всех знаю, не говоря уже о том, чтобы просто с ними здороваться. Нет, я не какой-нибудь фрик, который опустив голову и потупив взгляд, пытается прошмыгнуть мимо, оставшись незамеченным. Для меня необходимость общения с людьми ради надуманной вежливости отпадает уже на стадии зрительного контакта. В колледже я общался только с теми, с кем хотел, сразу избавив себя от ненужных и неловких мычаний и кажущейся вечной паузы в словобросаниях между людьми. И я никогда не считал это проблемой. Одиночество меня грызло лишь в минуты редкого отчаяния, когда повседневная апатия начинает сливаться в умопомрачительном экстазе со злодейкой-меланхолией. Поэтому все, что произошло, стало для меня испытанием, с каким, как мне казалось, я не столкнусь больше никогда.
Глава II
Боинг 737 плавно рассекает небо своими тридцати пятиметровыми крыльями. Смотря в иллюминатор, я вижу левый двигатель и бесконечную небесную гладь, игриво ласкающуюся под желтым исполином. Внизу упругие хлопковые облака, словно молодецкие женские окружности, которые кажутся настолько эластичными, что при снижении создается впечатление, будто самолет не пройдет сквозь эти плотные бугристые скопления, а отпружинит вверх и отправится покорять открытый космос. Я на секунду затаил дыхание, и самолет нырнул вниз, затолкав мои внутренние органы поближе к гортани. Боинг вклинился в облака и, слегка потрясываясь, опустился еще ближе к земле. Солнце не стало идти следом, и пасмурная чернота ударила по самолету.
Я почти вприпрыжку вылетел в зал ожидания. Почувствовал себя дома. Полезно иногда сменить обстановку, да и это время у Стива в командировке оказалось очень продуктивным. Однако дома ты чувствуешь себя в своей тарелке, властителем этой земли, несмотря на то, что таких властелинов бродит по городу еще пара-тройка миллионов. Я был доволен, улыбка невольно растянула мою физиономию. Помню, как сел в такси и направился прямиком в дом к отцу, где я теперь и жил. После смерти матери дом стал слишком большим для отца. Он, как это и принято, решил продать дом и переехать в квартирку. Естественно, я был против. И не из каких-то там сентиментальных соображений. Я представил себе, как придется собирать весь свой хлам и убедил отца не продавать дом, пообещав перебраться к нему из своей захудалой арендованной квартирки. Несмотря на убогость моего прошлого жилища, расставаться с ним было чрезвычайно тяжело. Пусть оно и не принадлежало мне, но я жил в нем, и оно было моим пристанищем. Я был в нем хозяином, а теперь приходилось возвращаться в костюм микро Джека и ощущать его страхи, чувства и воспоминания, повиноваться его желаниям и порывам прошлой жизни.