Мой отец всю свою жизнь проработал на заводе, собирал какую-то технику. Нельзя сказать, что он был со мной чересчур суров, скорее это можно было сказать о матери, но от него тоже доставалось. В детстве казалось, что наказания несправедливы и слишком жестоки, но взрослея, я недоумевал, как меня вообще из дома не выгнали. Когда именно между нами выросла стена непонимания и отчужденности, сказать уже практически невозможно. Наверное, она постепенно строилась по кирпичику с самого рождения.
Таксист остановился за один квартал от дома, сказав, что дальше он не поедет. Сказать, что я был удивлен, это значит - ничего не сказать. На мое вполне резонное возражение, таксист ответил весьма доходчиво:
«Там гигантская яма, до краев заполоненная водой. Мой движок стоит дороже каких-то там двадцати баксов. Выметайся».
Вот что значит вернуться домой. Этот доброжелательный город просто исходит желчью, когда чувствует чью-то радость. Он сделает все, чтобы вставить тебе заточку под дых и стереть твою никчемную довольную ухмылку. Иначе и быть не может. Если обуздать эту волну серости, то из Вас выйдет достойный гражданин. Поскандалив еще пару минут и окончательно испортив себе настроение, я выбрался на улицу под все еще моросящий дождь. Демонстративно оставив дверь такси открытой как можно шире, я побрел в сторону дома. Добро пожаловать домой, засранец!
Глава III
В доме как всегда тотальная иллюминация – значит отец точно дома, он терпеть не может оставаться один. Включенный свет придает ему сил и создает эффект присутствия. После смерти жены эта боязнь пустого темного дома только увеличилась.
Я стоял насквозь мокрый в коридоре и стягивал с себя мокрую, склизкую и противную одежду, когда отец вышел из комнаты с бутылкой пива.
- Сын, - сказал отец ровным голосом, поднимая бутылку, словно чокаясь с воображаемым собутыльником.
- Привет, пап.
Я был крайне раздражен, и мой тон легко можно было расценить как недовольный.
- А ты чего такой мокрый? – отец продолжал стоять и потихоньку прикладываться к бутылке.
- Так на улице дождь идет.
Я уже откровенно хамил. Мне не раз говорили об этой моей «проблеме». Если у меня плохое настроение, я из кожи вон лез, чтобы испортить его всем окружающим. Естественно, я всегда это отрицал, но в глубине души, недалеко от поверхности, я и сам знал, что все так и есть.
- Понятно. Как съездил, удачно? – отец держал бутылку возле рта, ожидая окончания фразы, дабы как можно скорее сделать глоток. Все это он проделывал на ходу, возвращаясь в комнату к цветному говорящему товарищу.
Сомневаюсь, что он собирался слушать мои рассказы.
- Я тоже рад тебя видеть, - сказал я еле слышно. Почему не про себя? Иногда те вещи, которые можно и стоило бы сказать про себя, мы озвучиваем вслух. Наверное, для того, чтобы привлечь внимание или для того, чтобы просто проговорить это в воздух, наполнив его многозначительным углекислым газом.
Я бросил мокрую одежду в стирку и зашел в комнату. Отец, как и всегда в это время, сидел в своем кресле и смотрел какую-то паршивую передачу про копов.