– Зачем по семейному? Пиши по уголовному процессу.
– Да я уже все забыла. Я же в этой области не практикую…
– Все тебе разжевывать надо. Возьми свой диплом да натаскай оттуда чего-нибудь. Думаешь, проверять будут? И статьи так же напишем. Времени полно, почти год. Давай-ка пока конференции поглядим. Так, Владивосток сразу отметаем, разоришься лететь, в Новосибе возрастной ценз… ты смотришь вообще? Для тебя же стараюсь!
Нина отлепила взгляд от пошлых пестреньких обоев и заставила себя посмотреть в монитор.
– Вот! Староуральск! А?
Вздрогнула.
– К Ксюше заедешь как раз, повидаетесь. Вы же давно не встречались, с похорон, наверное? И кстати, может, в бабушкиной квартире можно будет перекантоваться? Напиши Зое.
Бодрый тон мужа был невыносим.
– Не хочу.
– Почему?
– Долго объяснять.
– Она не сделала тебе ничего плохого. Нормальная девчонка. Вы же, в конце концов, сестры…
– Двоюродные. Почти никто.
– С Ксюшей же ты общаешься.
– Ксюша – другое дело.
Чтобы прекратить разговор, Нина ушла на писк стиральной машины. Со злостью выковыривала из барабана ледяные полотенца и простыни и запихивала в розовый пластмассовый таз. Почему розовый? Зачем розовый?
На остекленном балконе было свежее, чем в квартире. Стариковский квартал почти весь спал: тишина, окна погашены, желтая чешуя на деревьях рябит от ветра. В свете фонаря листья осыпались светлыми хлопьями, как гигантские снежинки.
От холода сводило пальцы. Простыни отдавали свежестью – и хорошо, и слава богу – она терпеть не могла запах порошка.
«Я плакала от боли, когда мать полоскать на речку посылала, а Зойка все смеялась – ей нипочем». Откуда это? Какая еще Зойка? Нина уронила на пол мокрый комок полотенца, выругалась вполголоса, чтоб муж не услышал, и вспомнила: Зойка – это сестра бабушки Лиды, юная подпольщица, расстрелянная во время войны. К чему она о ней вспомнила? Понятно к чему. К скверу, к квартире, к Староуральску.
– Так ты поедешь? – крикнул из комнаты Дима.
– Поеду, куда деваться.
На упавшее полотенце налипла пыль, Нина скривилась и бросила его обратно в таз – перестирывать.
О том, что съела сухой бутерброд с кислым соусом и полоской вываренной курятины, Нина пожалела почти сразу. Голод этот «легкий ужин», как его называли отглаженные бортпроводницы, не утолил, только пить захотелось.
Погода в Староуральске, если верить страничке синоптиков, была хуже некуда. Ноябрь, метель – даже рифма не придумывается.
Самолет кружил и кружил над городом, приноравливаясь и прицеливаясь, пассажиры ерзали, бледнели, нервничали, кто-то молился вполголоса, а Нина думала только о том, как бы не блевануть.
«Вы как?» – соседка тронула ее за локоть. Нина отмахнулась почти невежливо: от соседки тошнотно пахло приторными духами и – самую малость – алкоголем. Этот запах она чувствовала всегда.
Кружил самолет.
Выли двигатели.
Кружило голову.
«Разбиться сейчас было бы странно, – некстати подумала Нина. – “Она погибла, пытаясь поступить в аспирантуру” – абсурд». Фыркнула, подбадривая, подстегивая саму себя.
Соседка поглядела с опаской, видимо, подозревая, что Нина борется с тошнотой.
Чем тут поможешь?
«Вот будет позорище, если стошнит. Погибнуть, конечно, страшно, но все же это как-то далеко, как будто и не бывает такого, а вот тошнота… Господи, еще и уши заложило. Зачем, зачем я сюда лечу? Бабушки уже нет, Зойку я видеть не хочу, Ксюша… Разве что Ксюша. Сколько мы не виделись? Господи, я столько не была в Староуральске…»
Хлоп!
Самолет плюхнулся на посадочную полосу.
Нину подбросило, но ремень не дал вылететь из кресла.
Жидко зааплодировали.
Сзади кого-то мучительно тошнило.
«Наш самолет совершил посадку в аэропорту Нижнее Бабино города трудовой доблести Староуральск. Температура за бортом минус четыре градуса. Благодарим за то, что выбрали…»
Ну привет, Староуральск.
Давно не виделись.
Аэропорт Нижнее Бабино – необжитый, пахнущий резиной монстр из стекла и металла, недавно занявший место крошечного павильончика времен ее юности, встретил неприветливо. Багажная лента никак не хотела запускаться, и Нина мысленно порадовалась, что запихнула все вещи в сумку для ручной клади. В туалете кто-то надымил электронной сигаретой, и в воздухе стояла вонь несвежего белья, плохо замаскированная «арбузной свежестью». Нину снова затошнило, и она поспешно натянула на нос шарфик. Он пах духами, любимым «Ночным жасмином».