— Он показывал ее нам с Джоком в «Белой лошади»! — воскликнул я. — Он написал ее в то самое утро, перед нашей встречей. Помню, он еще сказал: «Я с утра был на пустоши, пытал удачу с тем живописным мосточком. Уж сколько я над ним бился, добрую дюжину холстов перепортил, никак мне цвета не даются. Но на сей раз, кажись, я его уговорил». А я, посмотрев на картину, сказал, что это — маленькое чудо. И вот оно… вот оно! Все, что осталось от золотого мая… Джок шел большими шагами, точно индейский вождь… стояла жара, а в пабе было темно и прохладно… старик Мервин улыбался, потягивая пиво… Элингтоны сняли маленький домик на пустоши, и мы с Евой, Джоан и Бриджит играли в крикет на зеленой лужайке… то было другое время, другой мир, навсегда забытый и утраченный.
Я сидел в кресле, глядя невидящими глазами на огонь в камине.
— Но ведь вы его не забыли, — сказала миссис Чайлдс.
Она тоже стояла возле камина и пристально смотрела на меня. Почему-то мне захотелось, чтобы она отвернулась.
— И мир этот никуда не делся. Даже мостик цел. Я видела его прошлым летом. Лучше в прошлое не возвращаться — это скользкая дорожка. Десять лет назад, потеряв мужа, я тоже увлеклась такими путешествиями. Мы были очень счастливы вместе, но наше счастье длилось недолго. Помню, как я твердила про себя: «Все пропало, пропало, ничего не вернуть!» А потом я одумалась и заставила себя вернуться к жизни, ведь смерть близких и перемены — тоже ее неотъемлемая часть. Замкнуться, замереть, сжаться в комок, не позволять жизни течь сквозь тебя — хуже этого ничего быть не может. Вы меня понимаете, Грегори? — Она осеклась и добавила уже совсем другим тоном: — Ваше имя недаром выскочило так запросто… мы с вами были знакомы. Но вы, конечно, меня не помните.
— Неправда. Память у меня превосходная. Ваши глаза и улыбка сразу показались мне знакомыми. Теперь я понял. Вы — Лаура Блэкшоу, не так ли?
— Мне было только десять! — воскликнула она. — И мы больше не виделись после того страшного пикника на утесе. Удивительно, что вы меня помните!
Она потянулась ко мне, я взял ее за руки и долго сжимал улыбаясь. Она тоже отвечала мне улыбкой и теперь выглядела совсем иначе, легче и живее, чем та деловая и строгая женщина, что впустила меня в квартиру.
— Наверняка я чудовищно вам надоедала в Силвердейле! А вы были очень добры и вели себя как настоящий джентльмен. Потом я напросилась с вами на пикник. Помню тот ужасный летний день, адское пекло… Но как же мне понравилось ехать в поезде с вами и Джоком Барнистоном! Остальное… остальное преследовало меня долгие годы.
Она села и уставилась на огонь.
— Простите. Для ребенка это страшное потрясение — стать свидетелем такой беды…
— Вы были очень добры! — воскликнула она с улыбкой. — Просто чудо для юноши вашего возраста… сколько вам было? Восемнадцать? Я потом еще много лет вас обожала.
— Я очень боялся, что вы не перенесете удара. В последнее время я много думаю о той поре.
Я рассказал Лауре про встречу с Джоан в 1919-м, когда та закатила истерику и призналась мне, что Ева совершила самоубийство.
— Удивительно, вчера я виделся с Бриджит — помните ее? От моего рассказа она сразу подскочила и заявила, что Джоан могла ляпнуть что угодно, лишь бы привлечь мое внимание.
— А что с ней стало… с Джоан? — настороженным тоном спросила Лаура.
— Умерла несколько лет назад. Как я понял, сошла с ума. Уже в 1919-м она была слегка не в себе.
— А Бриджит теперь какая?
Я рассказал про Бриджит и добавил:
— Мы стали совсем чужие… и не очень-то понравились друг другу. Глупая была затея. Хорошо, что не моя и не ее. Нашу встречу устроил другой человек.
Лаура кивнула и, к моему облегчению, не стала расспрашивать об этом человеке. Только заметила:
— А мне кажется, что затея была не так уж глупа.
Думаю, мы смотрели друг на друга примерно одинаково: с улыбкой, с любопытством. Она хотела что-то сказать, но промолчала. Я вопросительно приподнял брови. Она улыбнулась и покачала головой. В камине тихо шипело пламя. За стеной гремело радио. Чувство тягостного ожидания, словно все происходит в замедленной съемке, охватило нас обоих.
— Что ж, Лаура, — произнес я, разрушая чары, — объясните, почему вы заговорили про Элингтонов. На то должна быть особая причина, верно?