— Если ты прямо подо мной, я буду докучать тебе своими хождениями из угла в угол. Я ложусь поздно. Советую поменять номер.
— Нет, я ничего не имею против. Если я усну, то меня уж ничто не разбудит. А если нет, то слушать твои шаги будет даже приятно. И потом я всегда могу подняться и поболтать с тобой, если заскучаю.
— Должен предупредить тебя, Лиз, — сказал я, — хоть в эти огромные номера можно было бы втиснуть и гостиную, и кабинет, и столовую, в сущности, это спальни. Так что аккуратнее.
— Чепуха! Управляющая сказала мне, что свободных гостиных, увы, нет, но эти башенные комнаты — так она их назвала, кажется, прекрасно сойдут за гостиные. Так что нечего осторожничать. Сам-то ты соблюдаешь приличия?
Я рассмеялся:
— Мне даже думать об этом некогда. Я все время работаю.
— Да, знаю, Брент мне рассказал. — Она помолчала секунду. — Как ты поживаешь, милый Грег?
— Хорошо, Лиз, спасибо за заботу. Вот гну спину над сценарием.
— Ты изменился. Не внешне, а внутри. Часом не влюбился в кого-нибудь по секрету?
— Еще чего! Мне уже тысячу лет. В свободное время я думаю о далеком прошлом — ты в те годы еще пешком под стол ходила. И больше мне рассказать о себе нечего…
— Вот уж вряд ли, — загадочно произнесла она. — Дело явно нечисто. Ладно, коли хочешь сменить тему, пожалуйста, я не возражаю.
— Как тебе Георг Адонай?
— Пока не очень. Расскажи о нем.
— Ну, я тебе уже писал, если помнишь…
— Да, что он замечательный режиссер и все такое. Я не это имела в виду, ты же знаешь.
Я стал раскуривать трубку и тем временем обдумывал вопрос Элизабет. Ответить на него было не так просто, ведь нам всем предстояло работать в команде, при этом я хотел оставаться абсолютно честным с Лиз.
— Начнем с того, — медленно произнес я, — что Георг Адонай искренне предан кинематографу и не потому, что это престижно или приносит много денег. Когда он обсуждает сюжет, или актеров, или декорации, когда работает на съемочной площадке, он творит жизнь — такую, какой хочет ее видеть, — и придает ей собственный смысл. Он из Центральной Европы, наполовину еврей, очень умен, мрачен и при этом распутник. Пессимизм у него бездонный, как часто бывает у людей из тех краев. Он полон разочарования, как старый метрдотель, и считает всех нас наивными детьми, хотя порой сам ужасно наивен.
— У него грустные блестящие глаза, как у обезьянки, — задумчиво произнесла Элизабет. — Расскажи еще, пока он не пришел.
— Да больше нечего рассказывать. Мы не слишком близки. Мне всегда кажется, что он глубоко несчастлив в Англии, несмотря на огромный успех. Он презирает нас, потому что мы глуповаты, недолюбливает и немножко побаивается, потому что мы прекрасно обходимся и без большого ума. Впрочем, надо отдать ему должное, он был одним из первых пострадавших, поскольку открыто не одобрял Гитлера, когда вся эта каша только заваривалась. Чудом ушел от гестапо. Но мне иногда кажется, что он втайне разочарован нашей победой и не понимает, как это нам удалось. Почему-то глупость нацистов его не смущает: вот уж кто действительно умом не блистал. Словом, он многого не видит и не понимает, хотя умен, как дьявол. Этим — и больше ничем — он напоминает мне американцев.
— Не смотри так на меня, милый. Я не американка и раньше сама часами напролет пыталась им втолковать, что к чему. Помнишь, ты мне писал, что большинство американцев просто не хотят видеть настоящую Британию и знают только липовую, голливудскую. Господи, как ты был прав! Сколько раз меня просили сыграть «хозяйку поместья», ты бы знал! Ну так вот, я пыталась их вразумить, но они ни черта не понимали. Что ж, если я хочу поужинать внизу, мне надо принять ванну и переодеться. Можно я возьму с собой первые две сцены?
Она уже стояла у двери. Я подошел и вложил сценарий ей в руки. Потом мы постояли немного, молча глядя друг на друга. Я внезапно ощутил прилив нежности к Элизабет.
— Что такое, Грег?
— Я очень рад тебя видеть, Лиз. Меня вдруг такая радость охватила…
— До сих пор мой приезд тебя не очень-то радовал, правда? — тихо спросила она. — Я сразу почувствовала. И расстроилась. И обиделась.
— Прости. У меня есть оправдание. В такие места я приезжаю работать, а не разговаривать. Я ни с кем не общаюсь и ухожу глубоко в себя. А чтобы потом вынырнуть на поверхность, нужно время. Вот и все. — На самом деле это была не вся правда, хотя почти вся.