— Что мы будем делать? — прошептала Грейс.
Обе мои сестры стояли по бокам от меня, глядя на размазанные по дорогому бежевому ковру следы диареи, с таким же ужасом, отражавшимся в моих глазах.
— Папа убьёт Смоки, — сказала Люси, и её нижняя губа скривилась.
— Нет, — заверил я, решительно качая головой. — Я всё уберу. Всё в порядке. Я...
Снаружи захлопнулась дверца машины.
Волоски на моих руках встали дыбом.
— Папа дома, — пропищала Люси дрожащим голосом, крепко сжимая мою руку, её маленькие пальчики впивались мне в кожу.
Звук блестящих чёрных туфель папы донёсся с крыльца, и мы все повернули головы к двери.
Мы были в этом одни. Мама была наверху, вероятно, спала в своей спальне, как обычно. Папа разберётся с нами так, как сочтёт нужным. Отец никогда не бил Люси или Грейс — он оставлял это для меня — но их наказания были хуже, чем те, которые должны были бы выносить шестилетние дети. Я был крупнее. Мог выдержать побои, ложиться спать без ужина, выполнять дополнительные обязанности по дому — всё, что отец считал справедливым, даже если ничего не было справедливым.
— Идите наверх, — тихо сказал я, когда ключ повернулся в замке. — Идите. Сейчас же.
Они посмотрели на меня одинаковыми озадаченными глазами, но ничего не сказали. Сёстры пробежали мимо меня к лестнице и забежали наверх с таким шумом, какого ещё никогда не воспроизводили две маленькие девочки в истории мира.
Дверь открылась, и на пороге появился мой отец в рубашке и галстуке, с портфелем в руке. Я не думал, что за все десять лет своей жизни когда-либо видел, чтобы этот человек улыбался, и сейчас он определённо не улыбался.
— Здесь воняет дерьмом, — сказал отец, и его голос был пугающе спокоен, когда он вошёл внутрь и закрыл за собой дверь. — Почему здесь воняет дерьмом, Максвелл?
— Я как раз собирался прибраться, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. И смотрел прямо в его холодные глаза, пока он ставил портфель на столик рядом с дверью.
— Я спрошу ещё раз. Почему здесь воняет дерьмом?
Отец направился ко мне, делая шаг за шагом, как в замедленной съёмке. Я знал, что будет дальше, ещё до того, как его рука потянулась к пряжке ремня.
— Смоки заболел, — ответил я, не колеблясь.
Он хмыкнул, затем хрустнул шеей. Я наблюдал, как отец вздохнул, слушал, как тот прищёлкивает языком по нёбу. Вёл себя так, будто я был самым большим разочарованием в его жизни, хотя я и так знал, что это так — отец регулярно мне об этом напоминал.
— Ты помнишь, что я тебе говорил, — сказал отец, опуская руки, чтобы расстегнуть ремень. — Помнишь, Максвелл?
— Помню.
«Папа убьёт Смоки», — услышал я тихий, полный паники голос своей сестры у себя в голове.
— Так ты знаешь, что мне теперь нужно сделать, да?
Я, наверное, слишком долго думал над ответом. Отец взмахнул ремнём, ударив меня по середине спины. Было больно, но я только на секунду поморщился, а потом стиснул зубы, борясь с желанием заплакать.
— Не знаешь?!
— Да, сэр, — ответил я.
Отец снова сосредоточился на собачьем дерьме. Из его горла вырвался низкий, разочарованный рык, и он покачал головой.
— Бесполезный, — пробормотал отец, снова взмахнув ремнём. — Никчёмный, жалкий, пустая трата воздуха.
Каждое слово, каждое оскорбление сопровождалось очередным ударом ремня по моей спине, бёдрам, ягодицам. Слёзы щипали мне глаза, но я прикусил язык, чтобы они не потекли.
Когда отец закончил, то тяжело дышал, а его рука, которой тот бил, безвольно висела вдоль тела. Он пристально смотрел на меня, буравя взглядом мою макушку. Вся спина была в огне, ослепляющая боль пронзала ноющие кости под кожей. Отец хотел реакции. Хотел удовлетворения от моей боли. Хотел без тени сомнения убедиться, что я усвоил урок. Но я оставался невозмутимым, сильным, именно таким, каким он учил меня быть.
Затем отец положил руку мне на спину и сильно толкнул. У меня подогнулись колени, и я упал вперёд, приземлившись на четвереньки в лужицы диареи Смоки.
— Прибери за собой этот грёбаный беспорядок.
Я сглотнул, борясь с позывами к рвоте.
— Да, сэр.
— А когда закончишь, иди спать и не смей даже думать о том, чтобы выйти из комнаты. Ты можешь подумать о том, что ты наделал, пока мы будем ужинать.
— Да, сэр.
— Однажды, Максвелл, ты поймёшь, как важно следовать правилам. И, может быть, тогда ты перестанешь быть для меня таким жалким разочарованием.
Отец говорил это — говорил это постоянно — но почему-то я в этом сомневался. И не был уверен, что смогу сделать что-то такое, что могло бы сделать моего отца счастливым, что заставит мою мать проявить заботу.
Они ненавидели меня. Но, боже, я делал всё, что мог, чтобы изменить их мнение.
Отец развернулся и направился вверх по лестнице. Когда был уверен, что он меня не слышит, я с дрожью выдохнул, отрывая ладони с грязного ковра. Я не знал, как убрать такой беспорядок. Не знал, как убрать запах, и останется ли пятно? Боже, я не имел ни малейшего представления, да и кого я мог спросить?
Поэтому я вымыл руки и пошёл к шкафу в прихожей, где мама хранила чистящие средства (не то чтобы она их использовала — для этого была уборщица), и вытащил всё, что, по моему мнению, могло помочь.
Затем, когда я вошёл в гостиную, чтобы приступить к делу, папа спустился по лестнице.
Смоки пытался вырваться из его рук.
Папа смотрел прямо на меня, сжимая ручку входной двери.
— Помни, Максвелл, это твоя вина. Из-за тебя умрёт твоя собака, и однажды ты поблагодаришь меня за этот урок.
Затем открыл дверь, вышел на улицу и захлопнул её за собой. Мои сестры кричали и плакали все двадцать минут, пока нашего отца не было дома.
Я не проронил ни слезинки.
* * *
После этого я больше не ходил на тренировки по бейсболу. Папа сказал, что не будет тратить деньги на внеклассные занятия, когда я, очевидно, не справлялся со своими обязанностями по дому.
Я никогда особо не интересовался бейсболом или другими видами спорта. Хотя был вынужден вступить в местную команду, потому что так сказал папа.
«Мальчики должны заниматься спортом, — всегда говорил он. — Это помогает им вырасти мужчинами, которые умеют следовать правилам».
И не поймите меня неправильно, я не испытывал к спорту особой ненависти. Это было довольно весело, и я мог провести время вне дома. К тому же, это давало мне возможность пообщаться с несколькими ребятами моего возраста вне школы, потому что папа никогда не позволял мне заводить друзей.
Но, несмотря на это, я всегда чувствовал, что есть занятие поинтереснее.