— Всё будет хорошо, — пообещал я.
Грейс быстро заморгала.
— Н-нет, не будет, — прохрипела она. — Ты уезжаешь.
— Но не навсегда, — напомнил я ей.
В уголках глаз у меня защипало от слёз, а переносица заныла. Мне хотелось разрыдаться, полностью сломаться посреди гостиной, но хотеть что-то — это одно, а делать — совсем другое. И я ни за что на свете не собирался плакать. Не перед ними. Не тогда, когда мне предстояло встретиться с нашим отцом на улице.
— Я ненавижу папу, — сердито прошептала Люси.
— Я тоже, — согласилась Грейс.
Я едва заметно кивнул, уставившись на выцветшее пятно там, где наша старая собака — бедняжка Смоки — нагадила много лет назад.
«Я тоже», — чуть не сказал я, но наш разговор прервал усталый голос, который я едва узнал, но сразу понял, кому он принадлежит.
— Не говорите так о своём отце.
Я медленно повернул голову и с преувеличенным безразличием наблюдал, как мать спускается по лестнице. И, Боже, чуть не рассмеялся, увидев её в халате и тапочках, с растрёпанными волосами и едва приоткрытыми веками. Эта женщина провела большую часть моего детства в отсутствии, погруженная в… какое бы то ни было состояние, в котором она находилась вечно. Депрессия. Пьянство. Безразличие. Я не знал. И всё же вот она, заставила себя подняться с постели, чтобы… что? Попрощаться?
— Если бы он не давал нам повода говорить о нём так, может, мы бы и не говорили, — ответил я, надеясь, что тон моего голоса соответствует безразличию на лице.
— Ваш отец усердно работает, чтобы обеспечить нам такую прекрасную жизнь, — пробормотала мама, держась за перила обеими руками, словно боясь упасть.
— И какая же это прекрасная жизнь, — язвительно ответил я, прищурив глаза.
Мама вздёрнула подбородок, глядя на меня сверху вниз:
— Всё, что от тебя требовалось — это слушаться. — Её голос был подобен ледяному зимнему ветру, и я не знал, кого ненавижу больше — её или отца.
Но я не ответил. Какой в этом смысл?
Я наклонился и схватил сумки обеими руками. Брать было нечего особо — у меня и так почти ничего не было. Люси и Грейс смотрели на меня слезящимися глазами, когда я сделал шаг к ним.
— Всё будет хорошо.
На этот раз они не стали спорить, особенно под пристальным взглядом матери. Просто кивнули, избегая моего взгляда.
Я повернулся, чтобы выйти за дверь, когда мама снова заговорила:
— Знаешь, я всегда как-то заботилась о вас, — сказала она, чуть повысив голос. — Просто мне было трудно… быть вам матерью.
И что, чёрт возьми, я должен был на это ответить?
Ничего — вот что.
Я сделал шаг к двери.
— Удачи, Макс, — сказала мама более мягким, нежным голосом, который почти заставил меня поверить, что она говорит правду. Что ей было не всё равно. И, чёрт возьми, возможно, так оно и было, просто мама не знала, как это показать.
Люси и Грейс последовали за мной, когда я вышел за дверь, оставив мать уходить обратно в свою комнату. Между ступеньками крыльца и дверью машины было около пяти метров, и мне нужно было поспешить.
— Слушайте меня внимательно, — сказал я, продолжая двигаться, чтобы не вызвать подозрений у отца, нетерпеливо ждущего за рулём. — Вы можете писать мне сколько угодно, и я буду стараться звонить, когда смогу. Папа должен вести себя прилично, но, если по какой-то причине вам понадобится помощь, идите к Рики. Он живёт на Уолнат-стрит, двадцать два. Понятно? Идите к нему в любой ситуации, и он с мамой помогут.
— Хорошо, — сказала Люси.
— Двадцать два, Уолнат-стрит, — повторил я, подходя к машине.
Я открыл багажник и бросил туда сумки. Затем закрыл его и повернулся к сёстрам.
— Ведите себя хорошо, — сказал я, словно им нужно было напоминать об этом, и обнял их обеих. — Какой адрес у Рики?
— Двадцать два, Уолнат-стрит, — ответила Грейс, прижимаясь щекой к моей груди, и её слёзы намочили мою рубашку.
— Хорошо. — Я поцеловал их обеих в макушки. — Ладно. Возвращайтесь в дом, пока мы его не разозлили.
Они кивнули и вытерли глаза.
— Люблю тебя, Макс, — прошептала Грейс, и Люси повторила эти слова.
— И я вас люблю, — сказал я.
Затем я обошёл машину к пассажирской двери, наблюдая, как они поднимаются по ступенькам крыльца и исчезают за дверью.
Когда окинул взглядом дом, на глаза навернулись слёзы, и зрение затуманилось, искажая вид перил и столбов. Я думал, что буду счастлив. Думал, что прыгну в машину и потребую у отца увезти меня подальше от этого города, от этого дома. Подальше от него. Но это всё ещё был мой дом. Это было единственное место, которое я когда-либо знал, к лучшему или к худшему, и что бы я, чёрт возьми, делал без него? Кем бы я был?
— Максвелл, — проворчал отец рядом со мной.
Я даже не заметил, как он опустил окно.
— Садись в чёртову машину.
Я быстро моргнул, отгоняя слёзы, которые никогда не пролью перед ним. Сглотнул боль и печаль, сделал последний вдох, прежде чем отвернуться от дома и сделать в последний раз то, что велел отец.
* * *
Мы подъехали к пункту набора, где я должен был встретиться с офицером, у которого записался в армию. Он должен был отвезти меня в отель рядом с пунктом приёма новобранцев, а завтра рано утром я должен был сдать последние экзамены, прежде чем отправиться на базовую подготовку в Южную Каролину.
Южная Каролина.
Ещё несколько месяцев назад я с нетерпением ждал возможности сбежать от этой жизни в Массачусетсе. Возможно, это была привилегированная жизнь, но, видит Бог, в ней хватало борьбы. Южная Каролина казалась идеальным убежищем. Чёрт возьми, даже война была бы предпочтительнее жизни с моим отцом. Я бы скорее отдал последний вздох за какую-то идею, чем боролся за право жить с человеком, который дал мне жизнь.
Но теперь пустота и тоска по дому грызла меня изнутри, и мне казалось, что я сейчас блевану.
«Что, если я это возненавижу?»
«Что, если я провалюсь?»
Боже, я не мог представить, как буду смотреть в глаза отцу после провала в армии. Он никогда не увидит во мне мужчину. Отец будет видеть во мне только посмешище.
— Твои сёстры будут в порядке без тебя, — нарушил молчание отец, которое длилось с тех пор, как мы выехали с подъездной дорожки пятнадцать минут назад.
— Я знаю.
— Ты, может, и не веришь в это, но ты не центр их вселенной, — бубнил он, сжимая руки на руле. — Я их действительно люблю.
Этот выпад, вероятно, должен был задеть, но мой отец давно потерял способность причинять мне боль. Поэтому я рассмеялся.
— У тебя забавный способ это показывать.
— Я строг. И держу всё под контролем. Я знаю это, — ответил отец, высоко подняв голову, но не поворачиваясь ко мне. — У меня есть ожидания, которые должны быть выполнены, и, поскольку они мои дети, их долг — соответствовать им. Но я не ненавижу своих дочерей.