Мне казалось, это был я.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Соседи так и не пришли, зато пришёл Бретт.
После того как я бросил трубку, он помчался к нам со спящими на заднем сиденье девочками.
Как только он приехал, я побежал к его машине, чтобы не дать ему вытащить Лиззи и Джейн из машины. Затем сказал ему позвонить в полицию, сказал, что произошёл несчастный случай, сказал, что нам нужна помощь, сказал, чтобы он уезжал… и, едва взглянув на моё лицо, он так и сделал.
Бретт развернулся и уехал. Тогда я не знал, что, глядя, как он отъезжает с девочками, которых называл своими дочерями последние пять лет, всё ещё спящими на заднем сиденье, больше никогда их не увижу.
Полиция приехала через десять минут, за несколько секунд до скорой помощи. Я рассказал им всё, что им нужно было знать, пока они увозили Лору. Полицейские попросили меня проехать в участок для дальнейших разъяснений. И, несмотря на бушующую в сердце скорбь, разрывающую его в клочья, я поехал с ними. Я сотрудничал, и спустя несколько долгих, мучительных часов они пришли к выводу, что на самом деле я не убивал свою жену и нерождённого сына, что всё это было просто ужасной, трагической случайностью.
— Но я убил её, — прошептал я полицейскому, который вёл меня по участку к телефону-автомату. — Я убил их. Я... я... я убил свою жену. Моего ребёнка. Боже, мой ребёнок...
Я снова плакал. Никогда в жизни я так безудержно не рыдал в присутствии других людей — незнакомцев, — но не мог остановиться. Я потерял контроль над собой и мог лишь представить, что сказал бы об этом мой отец.
Но полицейскому было всё равно, когда он положил руку мне на плечо.
— Хотел бы я знать, что сказать, чтобы вам стало легче, — произнёс он. — Но нет ни единого слова, которое могло бы это стереть. Могу лишь сказать, что вы не сделали ничего, чтобы намеренно причинить кому-то вред.
— Но она просила меня посыпать ступени солью. Боже, она просила меня. — Я прижал ладонь к глазам; рыдания разрывали грудь и сжимали внутренности.
— Сколько раз мы все забываем сделать то, о чём нас просили? Вы не сделали это намеренно. Вы не знали, что так случится. Можно назвать это безответственностью, можно назвать халатностью, но вы не убийца.
О, но он ошибался, не так ли? Я убивал раньше. Мужчин. Женщин. Чёрт, я всадил пулю точно между глаз той женщине, которая убила мою старую подругу Лиззи, и ничего не почувствовал. Мне было абсолютно наплевать, оставила ли она после себя мужа или детей, была ли беременна на момент смерти. И если я мог сделать это, то кто сказал, что во мне не было…
Я впился пальцами в кожу головы. Нет. Нет! Я не собирался этого делать. Не собирался сходить с ума... но как я мог не сходить с ума, когда, о мой грёбаный Бог, было так больно? Было ужасно больно, и эта боль проникала глубоко, глубоко, глубоко внутрь, терзая кости, пока не добралась до обнажённой души. До этого момента я не знал, что душа способна чувствовать боль, но она чувствовала. Боже, она чувствовала, и какого хрена, ты должен делать, когда страдание выходит за физические границы твоего тела? Чёрт, даже сама смерть не могла избавить меня от этой пытки.
Тяжело дыша, я снял трубку телефона в коридоре полицейского участка, рядом с комнатой, где меня только что несколько часов допрашивали, и позвонил Сиду.
Он ответил на первом гудке.
— Алло?
— Сид, — прошептал я жалко, прижимаясь лбом к холодной кафельной стене рядом с телефоном-автоматом.
— Макс?
Он мгновенно встревожился, сразу проснулся. Я знал, что Сид спал. Было поздно, наверняка уже очень поздно.
— Боже, Сид, — снова прошептал я, и с губ сорвался жалкий всхлип.
В трубке послышался сонный голос сестры, которая что-то пробормотала, но я не расслышал, и Сид ответил:
— Это Макс.
— Что? Что происходит? — тут же насторожилась Грейс.
— Серж, что случилось? — спросил мой лучший друг, уже в панике. — Это Лора? С ребёнком всё в порядке?
Звук, вырвавшийся из меня, был сдавленным, наполовину крик, наполовину стон.
— Нет, — ответил я, лицо исказилось, и новая волна слёз хлынула из глаз. — Они… они не в порядке. О боже, Сид. Боже, я не знаю, что делать. Я не знаю, твою мать, что делать.
Он замолчал на мгновение, так чертовски тихо, прежде чем медленно спросить:
— Макс, что... что ты говоришь? Где ты?
Было больно дышать. Больно думать. Больно жить в этом кошмаре, в который я каким-то образом угодил. Но я сумел выдавить сдавленно:
— В полицейском участке.
— Ты… — Сид глубоко вздохнул. — Ты с копами? Ты в полицейском участке? Где? Рядом с домом?
Я кивнул, словно он мог это увидеть, слёзы неудержимо текли из глаз.
— Я-я думаю, да.
На заднем плане сестра запаниковала, а Сид засуетился, начал собираться.
— Ладно, серж. Не уходи, хорошо? Никуда не уходи. Я уже в пути, понял?
— Хорошо, — прошептал я, думая, смогу ли продержаться так долго, прежде чем рухну.
— Держись, приятель, — сказал Сид, словно читая мои мысли. — Я уже в пути.
* * *
Сид считал, что мне нельзя оставаться одному, поэтому, забрав меня из полицейского участка, он сразу развернул машину и поехал к себе.
Лишь через десять минут после отъезда из участка он наконец произнёс:
— Я… не знаю, как это спросить, серж, и, может, ты не захочешь отвечать, но я должен.
— Так спрашивай, — прошептал я охрипшим голосом.
— Что случилось, приятель? Где Лора?
Я только-только взял эмоции под контроль, но при звуке её имени снова ощутил, как на плечи наваливается сокрушительная тяжесть. Потом тяжело вздохнул.
— Её больше нет, — сказал я.
Сид сжал руль обеими руками.
— Нет… — пробормотал он, словно пробуя слово на вкус, пытаясь осознать его истинное значение. — Что значит «её больше нет»?
— Боже, Сид, она на хрен мертва.
Я посмотрел на него, во мне вскипала ярость. Мгновенная, слепая злость. Мне захотелось избить его до полусмерти, лишь потому, что он ехал домой к своей жене и своему ребёнку. Оба живы и здоровы — и слава богу!
«Но, о господи, почему это случилось со мной? Почему это случилось с ними?»
— Чёрт! — закричал я, голос рвался из саднящего горла, а я бил кулаком по приборной панели. — Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт!
Я обессиленно откинулся на сиденье, пытаясь восстановить дыхание. Грудь ходила ходуном с каждым вдохом. Всё болело. Само существование причиняло боль. Я сполз набок, прижавшись к двери, уткнулся лбом в стекло. Холод стекла одновременно успокаивал и ранил, когда я вспомнил ледяные пальцы и лицо Лоры. И тогда из моих губ вырвался вопль, пропитанный болью, а все возведённые мной стены рухнули, превратившись в пыль и щебень вокруг моей дрожащей души.