Сид молчал. Он протянул руку, сжал моё плечо и держал так всю дорогу, роняя безмолвные слёзы. А я плакал. Но знал, что Сид захочет узнать, что случилось. Знал, что у них у всех будут вопросы, и я на них отвечу. Но сейчас мне просто нужно было, чтобы он позволил мне плакать.
И Сид именно так и поступил.
* * *
Когда открыл глаза, то обнаружил, что лежу в кровати, которую Сид делил с моей сестрой. Я не помнил, как и когда сюда попал. Не помнил, когда уснул. Но на несколько блаженных, глупых мгновений я забыл обо всём, что произошло прошлой ночью. На несколько мгновений даже чувствовал себя неплохо, видимо, оттого, что немного поспал.
Но потом всё вспомнил. Я уткнулся лицом в подушку и выдохнул, желая никогда больше не наполнять лёгкие воздухом.
Спустя какое-то время Сид зашёл проверить, как я. Мне не хотелось ни с кем разговаривать, и я размышлял, притвориться спящим или всё-таки проснуться?
— Ты забываешь, что мы с тобой годами спали в одной комнате, — сказал Сид, присаживаясь на край кровати. — Я как Санта-Клаус, приятель. Знаю, когда ты спишь, и знаю, когда не спишь.
Я застонал и провёл рукой по лицу.
— Отвали.
Он слегка усмехнулся, но тут же посерьёзнел и спросил:
— Как ты себя чувствуешь, приятель?
— Херово.
Сид кивнул, в его глазах появилось сочувствие.
— Да, я могу только представить...
— Нет, я имею в виду, в буквальном смысле. У тебя есть Тайленол, «Найквил» или ещё что-нибудь? Девочки заразили меня какой-то школьной заразой, и... — При мысли о девочках я сглотнул и прошептал вымученное: — О Боже. Лиззи... Джейн...
Он похлопал меня по руке и кивнул.
— Погоди, серж. Сейчас посмотрю, что у нас есть.
Затем он вышел из комнаты.
К тому моменту, как я сел, прислонившись к изголовью, он вернулся с бутылкой «Найквил».
— Срок годности истёк несколько месяцев назад...
— Лучше, чем ничего, — пробурчал я, взял бутылку и открутил крышку. — Я не помню, как уснул.
Он кивнул, пока я делал глоток прямо из бутылки — Лора бы на меня за это накричала, но Сид не сказал ни слова.
— Ты был совсем плох прошлой ночью. Полностью отключился, как только мы добрались до дома. Я дотащил тебя сюда, и ты вырубился, едва голова коснулась подушки.
Я посмотрел на него с виноватой, смущённой гримасой.
— Где вы спали?
— На диване, — признался Сид, и, прежде чем я успел открыть рот и высказать ему всё, что думаю, поднял руку, останавливая меня. — Не говори ничего. Ты нуждался во сне больше, чем мы. Не переживай за нас. Мы в порядке.
Я неохотно кивнул.
— Ладно, спасибо.
Он опустил взгляд на свои руки.
— Для тебя — всё что угодно, приятель. Ты это знаешь.
В комнате повисла тишина. Я откинул голову на стену и уставился в потолок.
Лоры больше нет. Как такое вообще возможно? Ещё вчера она была здесь. Была беременна нашим ребёнком. Она везла домой ужин. У неё была назначена встреча. У неё была чёртова жизнь, и вот так просто она исчезла. Погасла. Отобрана из-за дурацкой случайности, из-за глупой, ничтожной ошибки. За которую я буду расплачиваться всю оставшуюся жизнь.
Я понимал смерть. Понимал, как быстро может оборваться жизнь. Я видел это. Да и сам был причиной. Но ведь это было иначе, правда? То была война. А это…
Я покачал головой, чувствуя, как волна скорби бьётся о моё сердце, словно волны о берег. Это карма? Цена за жизни, которые я забрал на поле боя? Или всё началось ещё раньше? Может, это наказание за то, за что меня ненавидел отец. За то, что я просто жив.
Холодная, бездонная пустота охватила меня при мысли, что я никогда больше её не увижу. Чёрт, эта пропасть между нами была такой огромной. Это не время и не расстояние. Это жизнь и смерть. Она была там с нашим ребёнком, а я был здесь один.
Я был один.
Сейчас я был не в лучшем положении, чем до нашей встречи на том мосту. Разве что... нет. Это было хуже, не так ли? Я знал, каково это — искренне, свободно любить Лору, быть любимым ею, быть рядом с ней и её дочерями.
Её дочерями. Моими дочерями.
Им было по восемь. Восемь лет. Сколько ещё они будут помнить мать? Сколько пройдёт, прежде чем они начнут забывать, пока она не превратится в обрывок чего-то, что они едва смогут услышать, потрогать, увидеть, почувствовать запах?
Сколько пройдёт, прежде чем она станет для меня лишь этим обрывком?
Потолок расплылся перед глазами, и я сердито смахнул слёзы, катившиеся по щекам.
— Готов поговорить, серж? — тихо спросил Сид, и я вспомнил, что он здесь.
Я не был готов. Не уверен, что когда-нибудь буду. Но я не хотел оставаться наедине со своими мыслями. Не хотел оставаться один на один с этими образами, которые, я знал, приближали меня к тому, чтобы броситься с того моста.
Так что я заговорил. Потом говорил с сёстрами и Рики. Нет, мне не стало легче от того, что я всё им рассказал. Но хотя бы было не так одиноко.
Что угодно было лучше, чем одиночество.
Даже если именно им я и был.
* * *
В тот момент жизнь словно одновременно ускорилась и застыла.
С помощью сестёр я прошёл через тягостную процедуру оповещения родных и друзей Лоры о её смерти.
Её родители винили меня в гибели дочери и даже не спросили, как я себя чувствую. Я не возражал. И не спорил.
Друзья Лоры — включая Молли, нашу старую школьную подругу и её прежнюю соседку по комнате, — плакали и выражали соболезнования.
Бретт переводил мои звонки на голосовую почту.
Что касается моих родителей, то ими занимались мои сестры. И какими бы ни были их реакции на новость, Грейс и Люси мне не рассказывали. Наверное, к лучшему… хотя воображение и без того неплохо заполняло пробелы.
Родители Лоры настояли на том, чтобы самим организовать похороны. Мне было тяжело смириться с тем, что я отдаю им эту власть, ведь я был её долбанным мужем, вдовцом. Но её отец не преминул напомнить, что он никогда не испытывал ко мне доверия, даже когда мы были детьми. По его словам, Лора сделала свой выбор, выйдя за меня вопреки их советам — что бы это ни значило. И решил, что меньшее, что я могу сделать, — передать им бразды правления в организации последних проводов.
По правде говоря, я просто не хотел сам этим заниматься. Ни в одиночку, ни вообще.
А потом я каким-то образом пережил службу, будучи не более чем зомби. Большинство её родственников избегали меня, притворяясь, что меня не существует, утешая скорбящих родителей. А я сидел в кресле с высокой спинкой, глядя на два гроба — на гроб Лоры, который они настояли оставить открытым во время прощания (хотя я бы предпочёл обратное), и на гораздо, гораздо меньший гроб рядом.
«В нём мой сын».
«Я никогда не держал его на руках и теперь должен его похоронить».