— На каком сроке она была?
— Не могу поверить, что ребёнка не удалось спасти.
— Так ужасно. Невероятно трагично.
— Подумать только, одна неосторожная, глупая ошибка привела ко всему этому.
— Это её муж?
— Тот глухой, да?
— Это ведь его вина, правда?
«Его вина, его вина, его вина».
Моя вина.
Моя.
Они не разговаривали со мной, но без стеснения обсуждали меня тихими голосами, думая, наверное, что я не слышу. Но я слышал.
Через какое-то время я решил запереться в собственной ментальной тюрьме и полностью снял слуховые аппараты.
Грейс, Люси, Рики и Сид были рядом. Они не уходили — ни во время прощаний, ни на мессе на следующее утро. Я был благодарен за их присутствие, но ни с кем из них не заговорил. Спокойная, неизменная поддержка их присутствия помогала выдерживать словесные нападки озлобленной, ожесточённой, разбитой семьи и друзей Лоры. Я цеплялся за это в моменты, когда казалось, что вот-вот сломаюсь, и таких моментов было множество.
Мой отец пришёл только на церковную службу.
Я не знал об этом, пока выносил из церкви гроб с телом моего нерождённого сына и не прошёл мимо отца, одетого в свой лучший воскресный костюм. Наши взгляды встретились, и на краткий миг сердце сжалось от отчаянного желания броситься в его объятия и заплакать, как маленький мальчик рядом с отцом. Я никогда не испытывал этого — насколько помнил, — но в тот момент желание было непреодолимым.
Но в его взгляде не было ни теплоты, ни сочувствия. Ни малейшего приглашения разделить горе. Только разочарование и ненависть.
И я подумал лишь: «Вот он, мой отец. Тот, которого я помню».
Единственным человеком, которого я так и не увидел, был Бретт — и это казалось странным, ведь я ожидал его присутствия. Бретт знал, когда будет служба — мама Лоры сказала мне, что что связалась с ним после того, как я сообщил, что не могу… И то, что он не пришёл вовсе, сбивало с толку и тревожило. Я беспокоился за него, за девочек — и, стоя у могилы Лоры, подумал, что должен зайти к нему, убедиться, что они в порядке. Насколько это вообще возможно.
Но когда всё было кончено, я с трудом оторвал взгляд от могилы, желая лишь броситься в неё следом. И уже собирался направиться к машине Сида, когда поднял глаза… и увидел его.
Бретта.
Он стоял, прислонившись к дереву, в отдалении. На нём был чёрный костюм и галстук, а на лице — каменное, неподвижное выражение. Я не колебался ни секунды и направился к нему, думая только о девочках.
Мне нужно было знать, всё ли с ними в порядке, нужно ли им что-то, могу ли я чем-то помочь. Подойдя ближе, я открыл рот, чтобы спросить:
— Бретт, как Л…
Он не дал мне договорить, прежде чем ударил прямо в челюсть.
Боже, как больно… и как прекрасно. Как хорошо чувствовать хоть что-то.
— Ударь меня ещё, — сказал я, глядя ему в глаза. Умоляя. — Сделай это. Ударь.
И он ударил. Врезал мне в нос так сильно, что мир перевернулся, а земля ушла из-под ног.
Прежде чем я успел попросить его ударить снова, он схватил меня за ворот пиджака, притянул моё окровавленное лицо к своему и прошипел:
— Никогда больше не разговаривай со мной. Не приближайся ко мне. И даже не думай связываться с моими дочерями. Ты не будешь с ними разговаривать, не будешь их видеть. И если узнаю, что ты хотя бы думаешь о них, я убью тебя. Ты понял? Их мать мертва из-за тебя, и теперь ты для них мёртв.
Я ничего не ответил, когда Бретт отшвырнул меня, словно я был не лучше куска грязного мусора. Я налетел на Сида — он всегда был в паре шагов позади меня — и потерял равновесие. Рухнул на землю, а Сид встал между мной и Бреттом, мы оба были разбиты горем, оба оплакивали женщину, которую любили.
— Возможно, тебе стоит подумать о том, что лучше для твоих дочерей, а не о том, что лучше для тебя, — мягко и доброжелательно сказал Сид, хотя я знал, ему хотелось быть совсем другим.
Мы все были убиты горем. Важно было помнить об этом, даже если это было трудно.
Бретт наклонил голову и на мгновение уставился на моего друга, на его губах появилась усмешка. Затем ответил:
— Лучшее для них было бы не прощаться с матерью в восемь долбанных лет! Ты хоть знаешь, каково это — потерять родителей в таком юном возрасте? Ты хоть понимаешь...
— Вообще-то, — спокойно ответил Сид, — понимаю.
Это, казалось, на долю секунды застало Бретта врасплох, на его лице отразилось удивление, прежде чем он поправил пиджак и перевёл взгляд на меня.
— Тогда ты поймёшь, почему я считаю, что им не нужно встречаться с убийцей их матери.
— Да ладно, Бретт, это нечестно, и ты сам это понимаешь, — возразил Сид. — Мы все здесь кого-то потеряли, ясно? Нет смысла вести себя как скотина. Уходи. Остынь.
Бретт посмотрел на Сида и кивнул, будто прислушиваясь. Но прежде чем уйти — то ли остыть, то ли нет, это уже другой вопрос, — он произнёс:
— Да, но её вообще не должно было быть у него. Если бы Лора осталась со мной, она была бы жива. Запомни это. Лора была бы жива.
Он развернулся и поспешил прочь через кладбище, огибая камни и выбирая дорогу к тропинке. Мы смотрели, как Бретт удаляется, сжимая кулаки по бокам. Сид дождался, пока он скроется, и повернулся ко мне. Вздохнул, глядя на моё лицо: кровь запеклась в бороде, стекала с подбородка. Затем присел передо мной.
Он покачал головой, роясь в карманах.
— Чёрт. Думал, у меня найдутся салфетки или что-то в этом роде, но, конечно, нет.
— Всё нормально, — пробормотал я, вытирая нос рукавом пиджака.
— Какого хрена ты не дал ему сдачи, приятель?
Я пожал плечами.
— Какой в этом смысл?
— Смысл в том, что этот ублюдок напал на тебя, а ты стоял и принимал удары.
— Он тоже потерял её, Сид. Бретт вправе злиться.
Сид уставился на меня.
— И это даёт ему право ломать тебе долбанный нос?
Я застонал и закатил глаза.
— Мой нос не сломан.
— А, так это значит, что ему можно разнести тебе лицо. Понятно, усёк.
— Можем мы уже уйти отсюда? — Я достал телефон, чтобы проверить время. — У меня сегодня куча дел. Стирка. Уборка. Завтра на работу…
— Работу?
Я посмотрела на него так, будто у него выросли две лишние головы.
— Ага. Работу. Ну, знаешь, то, что я делаю, чтобы заработать деньги?
Сид посмотрел в сторону могилы, где ещё оставалось несколько человек. Он выглядел беспомощным и растерянным, моргал, открывал рот, чтобы заговорить, потом снова закрывал его, много раз, прежде чем наконец сказал:
— Макс, ты только...
— Что только?
Он поднял руку и жестом указал на небольшое скопление скорбящих. Может быть, мне следовало быть одним из них. Может, это было бы более приемлемо для общества, более нормально. Но что, чёрт возьми, было нормальным?