— Ты только что похоронил жену и ребёнка, приятель, — сказал Сид сдавленным голосом, будто готов был заплакать. — Они… они ещё даже не в земле, а ты говоришь о работе. Это нормально, если ты хочешь…
— Взять перерыв? — спросил я.
Сид кивнул.
— Знаешь, как это выглядит для меня? Как часы, дни и годы, проведённые здесь. — Я постучал пальцем по виску. — Часы, дни и годы самобичевания, снова и снова, причиняя себе куда больший вред, чем этот слабак Бретт когда-либо смог бы мне нанести.
Сид опустил взгляд на промёрзшую землю и кивнул.
— Я знаю, сейчас тебе так кажется, но…
— Не говори мне, что станет легче, ладно? Не надо. Я один, Сидни. У меня никого нет, у меня ничего нет. И прежде чем ты начнёшь убеждать меня, что у меня есть ты, Рики, Грейс и Люси… Я знаю. Знаю, мать твою. Но в конце концов, в конце всей этой дерьмовой жизни и всего остального — я один. И неважно, пойду я на работу сегодня, завтра или через три грёбаных недели, это ничего не изменит. Я один. Поэтому просто предпочёл бы получать зарплату в это время.
Сид выглядел беспомощным, словно хотел как-то помочь мне, спасти меня, но спасения для меня больше не было. Может, он это теперь понимал — не знаю. Он кивнул и пробормотал:
— Да, эм… сейчас найду Грейс, и мы уйдём отсюда.
* * *
В тот вечер и в течение нескольких недель я ходил на работу. Жил на автопилоте. Ел, когда нужно было есть. Спал, когда нужно было спать. Принимал душ, убирался, ездил на работу и обратно. Я думал обо всём, кроме того, что потерял. Читал книги, которые мы с Лорой уже прочитали, и разгадывал кроссворды. Притворялся, что всё хорошо, нормально, пока не наступила месячная годовщина смерти Лоры. И тогда, словно пелена спала с моих глаз, я почти перестал справляться.
Не мог вылезти из постели. Не мог есть. Не мог заставить себя делать что-либо, кроме как прижимать к себе её подушку и одежду и плакать, потому что я знал, точно знал: этот запах не сохранится навсегда. Он исчезнет. Растворится. Ещё одно доказательство того, что Лора когда-то существовала, а теперь её нет.
Из окна спальни я видел маяк, он мигал, словно манил к себе. Я думал о мосте. Думал о скалах с их острыми кромками. Я мог бы упасть сейчас, разбить голову и уйти тем же путём, что и она. Люди сказали бы, что это поэтично, трагично. Ужасный финал ужасной истории любви.
«Почему она не могла просто остаться? Почему мы не могли быть вместе вечно?»
«Ты теперь всегда только проездом», — вспомнил я её слова, сказанные давным-давно. И подумал: «Как и ты, детка».
— Как я должен это вынести? — спросил я у этого светового маяка, который появлялся и снова исчезал. — Что, чёрт возьми, мне теперь делать?
В дверь позвонили, и я зажмурил глаза. Наверное, почтальон или кто-то в этом роде. Я напомнил себе дышать, а затем…
Динь-дон! Динь-дон! Динь-дон!
— Твою мать, — прорычал я раздражённо, выкарабкиваясь из постели; каждая кость в теле кричала от боли. Хотелось сдаться. Хотелось умереть.
В одних трусах я сердито протопал через дом к двери и, не глядя, кто там, распахнул её и увидел Сида с сумкой в руке.
Он окинул взглядом мою почти обнажённую фигуру.
— Распускаешь бока, серж.
— О чём ты вообще?
Он ткнул меня в живот.
— Может, тебе стоит упасть и отжаться тридцать раз.
— Какого хрена ты здесь делаешь?
— Потому что я знаю, какой сегодня день, — сказал Сид и прошёл мимо меня в дом. — Ого.
Я неохотно закрыл дверь.
— Что?
— Ты что, совсем отказался от электричества?
— Включи свет, если хочешь, — пробурчал я, отпихивая куклу Барби в сторону по пути к дивану.
Потом в груди защемило от мысли, что так небрежно отношусь к их вещи, и я наклонился, поднял куклу и медленно прошёл через комнату, чтобы аккуратно положить её на кучу других игрушек. И убрал волосы с её лица так же, как когда-то много раз делал с ними. Чёрт возьми, если бы эта боль в груди хоть на миг утихла…
Я чувствовал, как Сид смотрит на меня, следит за каждым моим движением. Когда наконец оторвал взгляд от куклы и опустился на диван — каждая часть тела болела от одного лишь усилия жить, спросил:
— Что тебе нужно, Сид?
— Хочу убедиться, что ты тут себя не убиваешь, — ответил он, щёлкнув выключателем.
Я прищурился от резкого света.
— Нет, — тихо пробормотал я. — По крайней мере, пока нет.
— Что это было?
Я покачал головой, небрежно махнув рукой.
— Ничего.
Он бросил сумку на журнальный столик передо мной.
— Поешь что-нибудь. И больше не говори мне такого.
— Я не собираюсь себя убивать, — сказал я, потянувшись к сумке и открывая её.
— Нет? Хорошо. Рад это слышать. — Сид плюхнулся на диван рядом со мной и скрестил руки. — Но я серьёзно. Никогда больше не говори мне такого.
Я достал пенопластовый контейнер и открыл его — внутри оказались тако. В следующем контейнере лежала гора начос с начинкой. Сид вытащил две бутылки колы.
— Откуда ты знал, что я не на работе? — спросил я, накладывая на начос сыр и сметану и отправляя его в рот.
Ха. Как только я перестал быть один, аппетит внезапно вернулся.
— Просто интуиция, — ответил Сид, взяв тако и откусив. — Думал позвать Грейс и Лиама, но потом решил, что хочу провести время с тобой наедине.
Я фыркнул и взял ещё один начос.
— Знаешь, Лора всегда злилась, когда я ел в гостиной. — Я запихнул в рот ещё говядины с сыром и полез в сумку за салфеткой, чтобы вытереть жирные пальцы. — Иногда она возвращалась с работы и заставала меня здесь с девочками, мы ели печенье или чипсы, и она приходила в ярость.
Сид внимательно слушал, не отворачиваясь, но ничего не говорил. Ни единого слова. Он просто позволял мне говорить — всё, что я хотел… нет, что мне было нужно сказать.
— И я… — Я вздохнул, бросив салфетку на журнальный столик и откинувшись на диване. — Я никогда её не слушал. Никогда не воспринимал всерьёз. Я всегда думал: это же гостиная. В ней нужно жить, верно? Конечно, я понимал, что ей не хочется постоянно пылесосить или убирать крошки, но… нужно выбирать битвы, понимаешь? Не стоит переживать из-за мелочей, потому что иначе серьёзные вещи покажутся совершенно катастрофическими. Я говорил ей: «Детка, если ты так переживаешь из-за крошек, что ты будешь делать, когда случится что-то действительно серьёзное?»
Сид опустил голову и кивнул.
— Но… — я прочистил горло и выдохнул, — дело было не в этом. Дело было в том, чтобы услышать её. В том, чтобы уважать её чувства и её время. Я никогда не пылесосил после того, как мы с девочками ели здесь. Я просто… — я махнул рукой в сторону пола, — оставлял беспорядок и уходил на работу, всегда ожидая, что Лора всё уберёт, потому что она всегда это делала.