3
Жаль тех, с кем дождь не говорит,
Кому не светят свечки листопада,
Чей выход в мир ненастьями закрыт, —
Им никого, кроме себя, не надо.
Чью кровь смирил-заговорил застой,
Движенье мысли запер самомнением.
Как жаль больных: смертелен их покой,
Не нарушаемый смятеньем.
А осень в зиму перейдет —
Снег празднично и смело засверкает.
Мне по душе мороз, сугробы, лед —
Все, что к движению толкает.
Больных мне жаль: их добровольный плен
Живительных не примет перемен…
«Из земли — хоть в стужу да наружу…»
Из земли — хоть в стужу да наружу —
Так и лезет новая трава.
Вот и я молчание нарушу:
Может быть, не вымерзнут слова.
Слово за слово — посеешь строчку,
И не как-нибудь, не вкривь, не вкось, —
Радуешься первому росточку,
Может, и не вымерзнет. Авось…
Примутся. Потом укоренятся,
Побегут меж ними муравьи,
И разведчицы крылатой нации
Понесут корзиночки свои.
С Танганьики до реки Таруски
Журавли потянут в вышине,
В рифму, по-зулусски иль по-русски —
Иль еще как — подкурлыкнут мне.
«Сейчас на западе — вчера…»
Сейчас на западе — вчера.
На улицах безлюдно.
Воображения игра,
И к ней привыкнуть трудно.
Москва, и вдруг — Владивосток,
И, очевидец дива,
Я вижу парус-лепесток
На синеве залива…
Еще ты спишь. Еще Москва
Пустынна, безмашинна.
Здесь полный полдень — даль морская
Блестит крылами джинна.
Не верю, сам себя щиплю
И слышу крики чаек.
Где б ни был, я тебя люблю
И по тебе скучаю.
«Люблю тебя!»
Люблю тебя! Не преграждай мне путь
Колючей проволокой — перелезу.
Штыку и выстрелу моя открыта грудь —
Придется отступить железу.
Я преисполнен силы колдовской.
Я весь под током — нет сильней заряда.
Утрою страсть — не выдержит преграда
Между тобою и моей тоской,
Перед немым тараном взгляда.
Всю кровь, всю жизнь за счастье отдаю,
И пусть мы оба станем горстью праха.
Что может плазменную сбить струю?
Она прожгла границы страха…
СЕРЕНАДА
В ночном мерцанье цвета вишенного
Мне чудится скопленье звезд.
Но что земному до возвышенного?
Я — тут. Я заступил на пост.
В домах спят женщины и дети.
В саду струится лунный дождь.
Приходят мысли о планете,
Когда впервые на рассвете
Пробился самый первый хвощ.
И, словно в первый день творенья,
Стихотворенье-часовой
Хранит от гибели растенья
И заслоняет их собой…
Вкруг часового тьма таинственная,
И люди спят средь темноты,
А рядом дышишь ты, единственная,
И молча тень моя воинственная
Стоит на страже красоты.
«За Третьяковской галереей…»
За Третьяковской галереей
Сегодня я слыхал скворца —
Он самкам волновал сердца,
Качаясь, как матрос на рее,
На ветке тополя.
И мне
Так стало вольно, так беспечно —
Пускай на миг, пусть не навечно,
Поскольку май идет к концу…
Через неделю будет лето.
Поэт всегда поймет поэта —
Я помахал рукой скворцу.
«Четыре года как-никак…»
Четыре года как-никак
Война была его соседом:
Они считались в двойниках,
А смерть, как тень, тащилась следом.
Когда ж настал победный день,
В его ушах еще гудело,
В глазах не пропадала тень
И отдохнуть боялось тело.
Но вот — покончили с пальбой —
Остыли пушечные дула,
И не осколок над собой
Он слышит — птица щебетнула.
Он принял это как сигнал,
И, словно луч, из тучи вышел,
И дым войны с земли согнал,
Чтоб каждый видел, каждый слышал.
Так возвратил он миру цвет
И гул разъединил на звуки…