Олеся горела в его руках восковой свечой, плавясь и обжигающими каплями застывая на пальцах. Каждое движение, каждый тихий, но оглушающий вздох разбивали Макса на осколки и вновь собирали воедино. Отсутствие зрения ещё больше будоражило воображение, напоминая пытку: он мог лишь представлять изгибы её тела, скользя по пылающей коже ладонями. И даже от этого туманного образа всё его существо раздирало желание быть ближе, стереть последние миллиметры между ними.
— В такие моменты я готов умереть от счастья, — прошептал Белицкий, утыкаясь носом в ямочку между тонкими ключицами.
— Ты не можешь, — игриво рассмеялась Олеся. — Потому что твоя жизнь целиком и полностью принадлежит мне.
Он растворялся в ней. Уничтожал последние границы, разрушал защищавшие прежде стены и наблюдал, как любовь вкрадчиво и нежно вторгается в душу, подчиняя все мысли и чувства. И это было таким правильным и нужным, что не оставалось даже капли сомнений: он на верном пути.
***
Звон разбившегося стекла на секунду выбил Макса из колеи. Он застыл, не решаясь сделать шаг, чтобы не наступить на осколки. Пальцы всё ещё чувствовали лёгкую шершавость любимой кружки.
— Макс, аккуратнее!
Леся прибежала на шум, обеспокоенно выдыхая где-то около уха, сжимая парня в крепких объятиях со спины. Максим чувствовал, как мелко дрожат её руки, легко поглаживающие его живот, и с любовью улыбнулся:
— Всё в порядке. Никто не поранился.
— И пусть так и остаётся.
Он почти что видел, как Олеся со вздохом садится на корточки, хмурит брови и осторожно собирает осколки кончиками пальцев. Как неуклюжей, но женственной походкой идёт за тряпкой, чтобы убрать остатки кружечного безобразия. И как каждая чёрточка её лица светится нежностью, когда девушка смотрит на своего возлюбленного. Максиму больше не нужны были глаза. Всё, что он мог и хотел видеть, — драгоценная родная душа, его потерянная, но теперь обретённая половинка.
У Максима есть причины жить. И с каждым днём их будет становиться всё больше.
Конец