Степаныч плотоядно облизнул пересохшие от волнения губы и, собравшись для грациозного прыжка, аки лев, выпрыгнул на ту сторону зелёных зарослей. На самом деле, конечно, вывалился он, что мешок с трухой, тряся своим полным животом и сверкая лысиной, да ему то было неведомо. Тут же вскочив на ноги и не мешкая, коварный искуситель ринулся к Надежде. Схватил её за округлые бёдра и повалил в траву, та лишь вскрикнула коротко. Прижавшись всем телом к прекрасной девице, председатель жарко зашептал ей на ухо, прижав к земле:
– Всё, Надюха, добегалась. Теперь моя будешь. Да ты не бойся, я всё, как обещал, сделаю. С работой помогу, и со всем остальным тоже, и…
Он пыхтел, расстёгивая ширинку, которая никак не поддавалась, и одновременно пытаясь удержать Надюху, чтобы та не вырвалась. И потому не сразу понял, что девушка особо и не сопротивляется. Это удивило и обрадовало Васильева.
– Вот и молодец, правильно. Давно бы так. Поняла, наконец, своё счастье.
Плюнув на ширинку, он решил расстегнуть ремень и спустил брюки, дёргая ногами.
– Ну что, Надюха, поцелуемся? – дыхнул он девушке в лицо, всё скрытое длинными спутавшимися волосами.
Освободив одну руку, он отвёл пряди с лица желанной Надежды и тут рассудок чуть не покинул его, потому что…
Это было не лицо Нади, да и вообще это не было лицом человека. Сероватая выпуклая морда, тупоносая, как у налима, пялилась в него круглыми плошками белёсых глаз, в которых напрочь отсутствовали зрачки. Безгубый рот, тонкой щелью растянувшийся от уха до уха в улыбке, обнажал синие дёсна, усеянные двумя рядами мелких, щучьих зубов. Два глубоких отверстия зияли на том месте, где у человека должен быть нос, по щекам, россыпью веснушек блестела пятаками чешуя. Васильев вскрикнул резко и отрывисто, оттолкнул ослабевшими руками лжеНадюху и встав на четвереньки попятился, отползая назад, в спасительные кусты, за которыми стоял его автомобиль. Но спущенные штаны весьма не способствовали сему движению и, путаясь и перекручиваясь промеж ног, норовили сползти ещё ниже, обвиться путами вокруг лодыжек и обезоружить, обездвижить своего хозяина, отдав его во власть существа.
– Т-т-ты кто? – простонал Васильев, глядя на девицу.
Та же, нимало не смутившись, поднялась в полный рост, качнув крутыми бёдрами и, погладив себя по высоким грудям и животу, вдруг оскалилась, зашипела и изо рта её вырвался наружу язык – тонкий и змееподобный, заструился по шее, груди и выстрелил в сторону Васильева, точно так, как ловят лягушки беззаботных комаров на своём болоте. Васильев завопил уже во весь голос.
– Никто тебя не услышит, деревня-то далече, – неожиданно, совершенно приятным, девичьим голоском пропело чудище и направилось к председателю.
– Сгинь! Сгинь! – замахал тот руками и затрясся, предвидя свой близкий конец, – Уйди прочь, погань!
– Вот те раз! «Погань», – обиделась девица, – Сам же приставал. И вообще. Я добро своё потеряла. Вещицу любимую. У тебя она говорят. Нешто не учили тебя мать с отцом, что чужое нехорошо брать?
– Ничего не брал! Ничего не знаю! Чур, чур меня! – голая задница Васильева уткнулась в кусты и острый сук процарапал ягодицу до крови.
Он заорал, вскочил на ноги, и, спотыкаясь да путаясь в штанинах, бросился прочь.
– Сто-о-ой! Стой председатель! Отдай моё! – неслось ему вслед, но Степаныч бежал стрелой и из глаз его летели искры.
Вот и машина! Он влетел в кабину, захлопнул дверцу, и завёл мотор. К счастью тот затарахтел сразу и автомобиль, подняв облако пыли, рванул вперёд. Васильев видел в зеркало, как девица, как есть – голышом – выскочила на дорогу и что-то кричит ему вослед, тряся кулачком. Он летел до самой деревни, и лишь на околице опомнился, что так и едет без штанов. Председатель притормозил, испуганно озираясь, поднял брюки наверх, застегнул и вытер пот с лица. Посмотрел на себя. Из зеркала глянул на него бледный блин с выпученными, как у жабы, глазами.
– Что за чертовщина творится? Неужели Надюха – ведьма, как и Антонина? Или это не она была? Тогда кто же? Или… Да не, не может быть. Сказки это всё. А может того, самого?… Переел я нынче за обедом, вот и померещилось сдуру? Да на жаре… Эва, какая духота стоит. Точно, солнечный удар это.
Председатель выдохнул, посидел ещё немного в кабине, и, выскочив из машины, опрометью кинулся к родным воротам, в спасительные объятия дома.
Глава 7
Звёздная ночь раскинула сиреневый свой палантин с синими полосами и серебряными огоньками над Прокопьевкой. Тихо перелаивались между собой собаки по дворам. Лениво позёвывали в избах кошки, вылизывая и приглаживая шёрстку, готовились ко сну. Запирали двери на ночь хозяева, гася свет, и сонно следуя до постели, чтобы завтра начать новый день. Деревня трудолюбивых и честных уважает. Лентяям здесь почёта нет. Белым наливом выкатилась на небо луна, зацепилась за высокие сосны, повисла на горизонте, меняя свой цвет с бледного на густо-оранжевый, что спелая тыква по осени. Григорий Степаныч отмокал в баньке, сидя на полке и, блаженно смежив веки, наслаждался ароматом разогретого дерева. Буквально нынешней весной обновил он венец, заменив нижние брёвна на новые, и сейчас, когда баню топили, смолка проступала янтарными каплями на их поверхности, источая свежий дух. Рядом со Степанычем стоял ушат с запаренным берёзовым веничком, благоухая и ожидая своей очереди.