– Да чтоб тебя! – заорал внезапно председатель, сам испугавшись своей смелости, – Ничего я не брал у тебя, погань фашисткая! Оставь меня в покое! П-шла прочь!
И, собрав все свои силы, он резким движением развернулся, и сбросил с себя гадину. Послышался глухой стук. Девка с рыбьим лицом ударилась о стену, упала на полок.
– А-а-а, так-то, – просипел, ухмыляясь Васильев.
– Какая же я тебе фашистка, Васильев? – пропела девица, – Я тех фашистов в годы войны поболе твоего сгубила, на дно утянула. Хочешь покажу? Сам сосчитаешь, сколько их там лежит.
Но Степаныч уже успел вооружиться первым, что попалось под руку – ковшом с длинной ручкой – и теперь стоял, выставив его вперёд, как пику, и подобно мушкетёру, защищаясь от рыбьей девки. А это точно была она. Уже знакомая морда мелькнула в клубах пара и тут же тварь встала на четвереньки, по-собачьи, и, ощерившись пастью, полной мелких острых зубов, зашипела. Васильев струхнул, однако виду не подал. Потрясая ковшом, он сделал выпад вперёд. Но не попал. Девка ловко увернулась в сторону и змеёй, словно она была без костей, скользнула с полка на пол. Председатель не успел опомниться, как ощутил в районе лодыжки острую жгучую боль.
– Ах, ты ж, падла… кусаться вздумала?! Н-на, получай, – и он с размаху опустил ковш, как ему показалось – на голову твари. Однако, та вновь увернулась, извиваясь гибкой лентой, проползла молниеносно на лавку, находившуюся за спиной председателя и захихикала. Удар ковша пришёлся на его коленную чашечку. Он взвыл и, схватившись за колено, запрыгал на одной ноге, повалился на пол. За спиной раздалось жалостливое цоканье.
– Что ж ты так, Васильев? Не бережёшь себя вовсе. Аккуратнее надо, ай-яй-яй, видишь, ногу вот повредил. Помочь? – девица протянула к нему ладонь, между растопыренными пальцами мехами разошлись перепонки.
– Убери руки! – завопил Степаныч так, что латунные тазы, висящие на гвоздиках, гулко зазвенели.
Хромая и защищаясь ковшом, он попятился к двери, толкнув её пятой точкой, распахнул настежь, попутно снова взвыв от боли в содранной ягодице, и выскочил в предбанник. Девица метнулась за ним, в мгновение ока оказавшись рядом. Огромные, в пол лица, белёсые плошки глаз светились в темноте тусклым, белым светом. Жуткий рот растянулся то ли в плотоядной ухмылке, то ли в довольной улыбке.
– Васильев, добром прошу, отдай то, что взял. Иначе покою не дам, сам топиться придёшь, – оскалилась тварь.
– Вот тебе, дьяволица, крест, – Васильев широким жестом перекрестил девку, в надежде на то, что та сгинет тут же, растворится в клубах пара, вырывающихся из раскрытой в парилку двери, сама станет таким же паром, и улетит облаком прочь. В свою реку, болото, омут или где ещё она там обитает? Но девица лишь расхохоталась ему в лицо:
– Ох, Васильев, Васильев, чтобы нежить изгонять крестным знамением, веру надо иметь. А её у тебя не-ту-ти! Ни грамма! Ты ж ни в Бога, ни в чёрта не веришь. Так что, крест твой для меня что русалке – водоросли! А ну, показывай, куда упрятал мою вещицу?!
Она шагнула на него, прижав к стене. Голый, обезоруженный, израненный, председатель заскулил от боли и унижения:
– Нет у меня ничего. Что хоть ты ищешь-то?
– Веночек мой. Я его для дела вечерком плела. На валуне оставила, чтобы он лунным светом пропитался. А утром – глядь, а его уж и нет. Умыкнул кто-то! Знамо дело кто – ты!
– Да вот те крест, не брал я твоего венка! На кой он мне? – горячо зашептал Степаныч.
– Ты крестами-то не клянись, клятва эта в твоих устах силы не имеет. Ты сам погань, Васильев. Хуже нас. Мы хотя бы не притворяемся, кто есть. А ты двуличный мерзавец в человеческой шкуре. Отдавай венок или сейчас же защекочу до смерти. Чую я, что он у тебя. А найти не могу.
И она сунула ему под рёбра длинные тонкие пальцы, зашерудила ими. Острая боль пронзила грудную клетку насквозь. Вопль прорезал деревенскую тишь. Во дворах забрехали собаки. Вслед за ними, испугавшись, заблеяли овцы, замычали в хлевах коровы, закукарекали раньше времени петухи, встревожились лошади в стойлах.
– Т-ты… ты, – еле выдохнул Васильев, – С петухами того… сгинуть должна. Мне бабка рассказывала.
– Правильно тебе бабка баяла, да только петухи-то не в срок заголосили. А потому они мне не указ, Васильев. Отдавай венок!
– Нет у меня его! Нет! – зарыдал председатель и, невиданным движением, вынырнув из-под руки девицы, рванулся, и, сверкая пятками, поскакал по тропке к дому.