Русалка бежала следом, дыша ему в затылок. Но адреналин гнал Степаныча так, что он забыл и про разбитое колено, и про горящие жаром рёбра, и бежал так, что зайцы в лесу, увидев его в эти минуты, зашлись бы аплодисментами. Бледный голый зад председателя белел в лунном свете, перекатываясь слева-направо, справа-налево. А вопль, рвущийся из его груди, был куда воинственнее клича индейцев, про которых он читал в детстве в книгах.
Взбежав на крыльцо, Васильев влетел в дверь, захлопнул её и судорожно принялся запирать все засовы, а затем ещё и придвинул к выходу старый комод, что стоял тут же, в сенцах, и в котором Клавдия хранила банки. Банки загремели, послышался звон осколков. Из избы выскочила перепуганная жена в сорочке и бигуди. А по деревне стоял такой ор, что проснулись все её жители. Вопли председателя, мычание коров, лай собак, кудахтанье, блеяние и ржание слились в адскую какофонию, переполошив всё кругом.
– Что случилось? – только и выдавила супруга.
– Напали! – тяжело дыша выдохнул Васильев, – Напали на меня.
– Кто?!
– Не знаю. Не видел. Сзади налетели, когда я в бане был. Чуть не убили.
– Надо к Федотову бежать!
– Нет! Не выходи! – заорал председатель, оттаскивая жену от двери, – Завтра сам к нему пойду. Пусть милиция разбирается, что за беспорядки в нашем колхозе развелись.
Он присел на пол, приложил руки к груди. В глазах плясали цветные зайчики, а сердце рвалось уйти и начать новую жизнь, вне его тела.
– Гришенька, не помирай, – засуетилась вокруг него жена, – Да что ж такое-то… Что делать-то… Я сейчас-сейчас…
Она убежала домой за каплями и стаканом воды, а Васильев, прижавшись к комоду, слушал, как с той стороны двери доносится жуткое поскрёбывание и вкрадчивый, едкий шёпот:
– Я до тебя ещё доберусь, председатель. Ты от меня не уйдёшь.
Васильев обнял себя за колени и тихонько завыл.
Глава 8
– За всё тебя, Господи Исусе, благодарю. Вот и ещё один день прошёл, слава тебе.
Варя задумчиво наблюдала, как бабушка молится у икон. Та никогда не заставляла её вставать рядом, не принуждала к молитве. Однако, Варя давно уже выучила их все наизусть. Бабушка читала псалмы по памяти, без книжки. И Варя одними губами повторяла за ней, только рядом вставать отчего-то стеснялась, то ли не ощущала пока потребности в этом. Когда баба Тоня молилась, она становилась совсем другой, какой-то воздушной, нездешней и светлой, и Варя замирала от неописуемого восторга и благости, боясь даже скрипом половой доски потревожить, разрушить это мгновение, и любовалась своей бабушкой. Утром старушка сводила все молитвы к краткому: «Господи, помилуй, благослови нас грешных на день грядущий!». И начинала обычные свои домашние дела. Забот у неё хватало. Варя, конечно, во всём старалась помогать, но так ловко и споро, как у бабушки у неё не выходило. Та будто бы секрет какой-то знала. И ведь, главное, как бы она ни устала, никогда виду не показывала, не жаловалась. А уж вечером бабушка молилась основательно, вдумчиво, с расстановкой.
– Бабушка, – спросила однажды Варя, когда та растирала зимним вечером свои больные ноги, что гудели «к метели» настойкой сирени, – А ты почему всегда такая?
– Какая? – улыбнулась та.
– Ну, вот… тебе же больно сейчас. А ты улыбаешься. Почему?
– А что толку плакать да жаловаться? Эти бестии только того и ждут, когда ты слабину дашь. Вон их сколько всегда рядом с человеком вьётся, рыщут, ищут, где б откусить. А я их вокруг пальца обвожу – я всегда всем довольна и за всё благодарна. Оттого они и уходят от меня голодными, не даю я им напитаться слезами да унынием.
– А кто это – они?
– Знамо кто, лярвы всячески, трясавицы. Они сильного человека боятся. На дух не переносят. А к слабому могут цельной стайкой прилепиться, как вон гнус болотный. Как бы ни было плохо, надо найти в себе силы радоваться, доча. А радость-то всегда можно отыскать, даже в самой неприметной вещице – букашке ли, дождинке, ленточке баской. Вон, к примеру, как красиво вьюга за окном поёт – душевно так, жалостливо, аж душа замирает, слушала бы и слушала.
– Но у тебя же из-за неё ноги и болят, бабусь? – недоумевала Варя.
– Дак ить в том не вьюга виновата, – засмеялась бабушка, – Она своё дело делает – поля да озимые укрывает, деревья лесные укутывает, зверьё в норах согревает под периною… Старается для земельки. А ноги мои больные оттого, что трудилась много, ходила, да в войну сильно заморозила раз, когда в лесу на подводе застряли. Осень была стылая… Слякотная… А в ту ночь заморозки резко ударили. Обувка-то у меня была так себе, вот и обморозила ноги. Распухли они, посинели. Однако ж, сумела я их сохранить, вылечила себя травками да кореньями. Природа она ить нам все лекарства даёт, бери – пользуйся. Только знать надо, что к чему полезное.