– На помин, – говорила бабушка, – Усопшие придут и насытятся.
– Бабушка, какие усопшие? Вороны всё слопают! – смеялась Варя, слушая причудливые речи бабушки.
– Теми воронами и прилетают на землю души, – объясняла бабушка, – Они любой птицей оборотиться могут. Хошь голубком, хошь воробышком, хошь синичкой. Прилетят к дому, где жили при жизни, заглянут в окошечко, стукнут в раму. Напоминают они эдак-то о себе. В приметы дурные не верь, что к смерти это. Ерунда всё. Надо уметь понимать…
– А ты понимаешь, ба?
– Понимаю кой-чего, – бабушка поднималась с колен, стряхивала с платья крошки, и перевязывала заново платок, – Айда домой. Повидались и будя. Неча лишнего на погосте торчать. Хозяин того не любит. Всему свой срок. Вот погостили мы тут и хватит. Пора и честь знать, не задерживаться.
– А то что будет? – Варе всё было любопытно.
– Заблазниться может, увести на ту сторону, али какая погань привяжется, а то и сам хозяин покажется.
– А он злой?
– А это кому как. Он насквозь видит человека. Ему всё ведомо. Его не проведёшь.
– Ой, а я бы на него взглянула одним глазком! – запрыгала на одной ножке Варя.
– А ну, не мели языком! – прикрикнула бабушка, – Ступай, давай, к калитке.
Варя примолкла, бабушка редко сердилась на неё, и уж коли осерчала, значит за дело. Всю дорогу Варя не проронила ни слова, но в уме-то всё ж таки остались слова бабушки про хозяина кладбища и желание хоть одним глазком поглядеть на него, каков он.
Варя ударила по воде ладошками и сотни солнечных брызг взлетели к небу, окатив девочку ледяным дождём. Она взвизгнула от удовольствия, зачерпнула полную пригоршню и умыла свой жёлтый от пыльцы нос, который она, собирая букет для бабушки, совала в каждый цветок, чтобы понюхать его аромат. Умывшись, Варя подхватила букет, и поспешила домой, чтобы порадовать любимую старушку.
Глава 3
– Ты, Антонина, ведьма, как есть говорю, у тебя, вон, даже кот чёрный, как ведьмам и положено, – услыхала Варя знакомый грубоватый голос, едва открыв калитку.
Девочка, бежавшая вприпрыжку, тут же сбавила шаг и, крадучись, подобралась к крыльцу, спрятавшись сбоку, за кустом сирени и, почти не дыша, прислушалась к беседе.
– А ты Прошку моёво не трожь, – ответствовала бабушка строгим тоном, – Ежели по делу пришёл, так говори, а нет – у меня забот полно, ступай себе.
Варя узнала этот голос, это был председатель, Васильев Григорий Степаныч.
– У меня дел поболе твоего, а всё ж таки, видишь, нашёл время и к тебе заглянуть, проведать, – Васильев усмехнулся, – А ты меня гонишь, Никитишна. Нехорошо…
– Да не из тех ты, Григорий Степаныч, кто без нужды в гости станет заходить, – парировала бабушка, – Чего тебе, говори как есть? Неча зря зубоскалить.
– Видал я давеча, как Пашка с женой от тебя выходили.
– Дак и чаво ж теперь, али и в гости нынче ходить запрещено стало? – голос бабушки раздался над самым ухом, и Варя поняла, что та вышла на крыльцо.
Следом за бесшумной бабушкиной поступью, раздались тяжёлые гулкие шаги – председателевы.
– А ребёнок-то у них как голосил, они вприпрыжку к тебе бежали, а когда от тебя вышли – спал себе ровно ангел. Знать, ты опять своими колдовскими штучками помогла, не иначе. Дуришь людям головы!
– Да ить ты в ангелов-то не веришь, Степаныч? – колко поддела баба Тоня красномордого председателя, – А что успокоить дитё помогла, дак у меня опыта поболе, вот и научила молодых.
– Это я так, для присказки сказал, про ангелов. Ох, и востра ты на язык, Антонина, – недовольно заметил председатель.
– А кого мне бояться? Я под Богом хожу, перед Ним одним за свои дела в ответе.
– Вот об том и хотел я с тобой поговорить, Антонина! – тон председателя вмиг из шутливого стал хрипловатым и жёстким, – Ты чего мне тут пропаганду религиозную разводишь, а? И иконы у тебя в избе висят. Снять надобно срочно!
– Пущай себе висят, мешают они тебе что ли? – бабушка спустилась с крыльца и взяла в руки мотыгу, та звякнула – бабушка прошлась по лезвию точильным бруском.
– Мне-то не мешают, а вот молодёжь к тебе заходят и смотрят, а ты им тут, небось, свои побасенки и агитируешь! Ты мне это дело брось! Я ведь терпеливый, ты меня знаешь, и к тебе с уваженьем – как-никак лучшая труженица ты была в колхозе, военные годы на славу Родине отдала, но и моё терпение не безгранично.