– Я и слов-то таких не знаю, гитация кака-то, – пожала плечами бабушка, а Варя вжалась в стену избы, совсем скрывшись за густой листвой сирени, – А что люди приходят, дак – прогонять мне что ли гостей? Я всем рада.
– И как ты это совмещаешь, удивляюсь я, – Степаныч прихлопнул себя по ляжкам, – И в Бога верить, и ворожить разом?
– Я людям зла не делаю, так каков на мне грех? В огород мне надобно, картоху загребать, Григорий Степаныч, дак я пойду, и ты ступай. Али помочь мне хочешь?
– Смотри у меня, Антонина, ерундой не страдай, и молодые умы мне с толку не сбивай своим Богом да прочей ересью! – Варя увидела, как председатель вынул из кармана пиджака большой клетчатый платок и обтёр своё рябое, и зимой и летом красное, лицо, – А то ведь сообщу, куда следует. А у тебя вон – внучка. Будешь после поклоны бить, да только не Богу, а мне.
Сердце Вари застучало сильнее – что он имеет в виду? Почему так разговаривает с бабушкой? Что она такого сделала?
– Гляди, как бы самому не пришлось мне в ножки кланяться, – неожиданно ответила баба Тоня и Степаныч вздрогнул.
– Ты что это, ведьма эдака, сулишь мне тут? А ну, не каркай!
Бабушка рассмеялась:
– Дак ить ты, Степаныч, в это не веришь!
– Веришь – не веришь, а запугать меня тебе не удастся! Ишь ты, угрозы пошли, – председатель тяжело дышал, и видно было, что он рассержен.
– Да Бог с тобой, какие угрозы, Григорий Степаныч? – бабушка отмахнулась и прошла мимо убежища Вари к калитке в огород.
– Со мной Советы! А не твой божок! Вот где сила! – председатель ударил кулаком по стене избы так, что та гулко застонала, – Я войну прошёл и никакого Бога не видел. Вот, вот что меня спасало – мой кулак и хитрость, а не твой Бог!
– А вот избу-то ты мою не колоти, не заслужила она, матушка того, – Варя услышала, как голос бабушки мгновенно стал холодным, обжигающим.
Девочка поняла – бабушка рассердилась по-настоящему. Она тихонько отодвинула ветку сирени и увидела, как бабушка пристально глядит на гостя. А тот, как заворожённый, стоит напротив неё, не сводя глаз, будто под гипнозом. Наконец, бабушка отвернулась, и тут же председатель отмер, смутился и поправил кепку.
– Ладно. Я это… того… пойду, – сказал он и, ускоряя шаг, будто испугался вдруг чего-то, направился к воротам.
– Иди-иди, – ответила старушка и тихонько прошептала себе под нос, – Подворотень-подогляд, воротай его назад.
– Ай! Да чтоб тебя! – в тот же миг послышался глухой стук и возглас.
Председатель, с разбегу налетел на перекладину ворот и теперь держался за ушибленный лоб, в самом центре которого наливалась знатная шишка, и со стоном потирал его.
– Чего у тебя ворота такие низкие, Антонина?! – взревел он.
– Да у нас высоких-те и нет никого в избе, начто нам? – невинно парировала баба Тоня и хихикнула, – А у тебя эва кака звезда красная во лбу теперича, как у октябрёнка. Только Ильича не хватает. Теперь уж ты настоящий советский председатель!
– Ну, Антонина, – прорычал тот, и потоптавшись, да не найдя, что сказать, сжал кулаки и опрометью выбежал со двора.
– Беги-беги, да следы за собой заметай, – смеялась ему вослед бабушка, – А ты, Варька, вылазь из убежишша свово, неча уши греть.
– Бабушка, а ты как догадалась, что я тут? – удивлённая и смущённая Варя выбралась, отряхивая платьице, из-за куста.
– Тебя трудно не заметить, ишь косички-то как во все стороны торчат из-за сирени.
Варя засмеялась:
– Шутишь, бабуся? А я вот, букетик тебе собрала.
– М-м-м, какой… Хорош, – бабушка понюхала медовые цветы, в одном из которых всё ещё копошилась труженица-пчёлка, вся в золоте пыльцы, – Ну, ступай, кувшин там возьми в избе, да на стол поставь цветы-то.
– Хорошо, бабуся. А чего это Васильев приходил?
– Васильев-то? Да неспокойно у него на душе, вот и рыщет, ищет на кого свою злость спустить, – бабушка, вздохнув, поглядела поверх плетня на улицу, – Хошь он и самый главный у нас на деревне, а нет у него радости. Потому как нечестно он живёт. А у кого совесть не в порядке, внученька, тот покоя не знает.
– А я утром Юрку видела. Он бабтанину собаку пнул, та у ворот лежала на лужайке, а я ему и сказала, что нельзя так. А он только засмеялся, щёлкнул меня по носу и дальше пошёл.
– Это ж какого Юрку? Председателева сына что ли?
– Его самого.
– Юрка… Задаст он ещё жару родителям. Оболтус, как есть. Да и хитростью отца перещеголял.
Юрка был двадцатитрёхлетним парнем, который числился в колхозе на должности зоотехника, только работу свою он по сути не выполнял, да и не знал её, прямо говоря, вовсе. Институт он окончил лишь, благодаря папкиным подаркам да частым поездкам того в город. А уж устроить его после института к себе в колхоз, Васильеву труда не составило. Было лишь удивительно, как по сей день Юрка не нарвался ещё на хорошую комиссию и не вылетел с должности, ибо любая доярка в колхозе знала о скотине больше, чем этот «квалифицированный» специалист. А ещё одержим был Юрка идеей достать со дна Маламойки «сокровища». Ибо ходила в этих краях легенда – не легенда, байка-не байка, про то, что заложен где-то в старом монастыре, что ушёл под воду, клад, который передал монахам на хранение некий богатый покровитель монастыря, когда уезжал на битву с врагом. Позднее, де, монашенки жившие в том месте, тоже знали, где именно покоится клад, и даже перепрятали его в более надёжное место.