– Это явно где-то при той церквушке, в которой эти мракобески лбы расшибали, – говаривал Юрка приятелям, подначивая их на предприятие, – Когда летом вода немного сходит, то нырнуть до колокольни вполне себе можно. Я уверен, что там и находится клад. Дед мой кой-чего про это знал. Была тут одна чокнутая, по кличке Шлёп-нога, так вот она болтала про эти сокровища. И упоминала про колокольню.
Он важно делал паузу и ждал ответа парней. Но те только крутили пальцем у виска, мол, из-за сказок жизнью рисковать – ищи дураков!
– Смейтесь-смейтесь, а вот разбогатею я, тогда и узнаете.
– Если и был там клад, так поди давно водой унесло, – отвечал Витя Карасиков.
– Да и тревожить мёртвых… такое себе дело, – поддакивал Пётр Шуманов.
– У, да вы тут в бабкины сказки верите, а я с вами, как со взрослыми решил, было, поговорить! Вы мне ещё про кару Божью расскажите, – и Юрка, расхохотавшись, пнул подвернувшуюся под ноги жестянку.
– А может и есть она, кара Божья, – тихо пробормотал Васька, отец которого рассказывал, как выжил на фронте, благодаря Белой женщине, что вывела их из окружения и была то, сама-де Богородица.
– Да ты чего мелешь-то?! Я отцу вот расскажу, как ты пропагандой религиозной занимаешься!
– Говори, только и умеешь, что доносы строчить.
– Чего-о-о-о?!
– Да чего слышал, – Васька сплюнул под ноги Юрке и пошёл прочь.
Юрка, побагровев, кинулся было следом, но, увидев, что остальные ребята встают молчаливой стеной, стряхнул ладонь о ладонь, и процедил сквозь зубы:
– Да ну вас. Идиоты. Что с вас взять-то…
И, развернувшись, засеменил к папкиному дому.
Глава 4
В один из жарких летних полудней, когда даже собаки лениво поглядывая из-под навеса на проходящих мимо дворов чужаков, не лаяли, а лишь глухо и без интереса рычали, на крыльце послышались робкие шаги, и в распахнутую настежь дверь, занавешенную от комарья и мух старым тюлем, кашлянув, вошла женщина.
– Ой, тётя Надя, здравствуйте! – воскликнула Варя, перебиравшая за столом смородиновые кисти, разложенные на старом полотенце, бабушка собиралась варить из них вечером желе.
– И тебе не хворать, милая, а баба Тоня-то дома? – тётя Надя переминалась с ноги на ногу.
– Дома, дома, она в огороде, смородину обирает, а я вот, видите, мою ягодки и чищу, чтобы веточки в желе не попали.
– Молодчина ты! Работай, не стану отвлекать, – похвалила её тётя Надя, – Ну а я пойду тогда, в огород.
– Ага.
Варя продолжила свою работу, сосредоточенно отделяя от веточек каждую прозрачную кислую бусину, а женщина направилась по тропке между сочной муравы к калитке, что вела в огород. Баба Тоня, подоткнув платье и передник, склонилась у куста, напевая что-то себе под нос. Рядом с нею стоял эмалированный таз, наполовину полный спелых ягод.
– О, Надежда, здравствуй! А я вот варенье варить собралась.
– Доброго денёчка, баба Тоня, – откликнулась та, – Как поживаете? Не хвораете ли?
– Слава Богу, живём, не жалуемся. А вот ты, Надя, что-то бледная, нерадостная вовсе. Случилось чего у тебя?
И вдруг Надя всхлипнула и, присев на низенькую табуретку, стоявшую под раскидистой иргой напротив бабы Тони, разрыдалась, не в силах вымолвить и слова.
– Да ты чего это, девонька? – всплеснула руками баба Тоня и подойдя к Надежде, принялась гладить её по голове.
Надежда, молодая женщина двадцати девяти лет от роду, светловолосая и ладная, работала поваром в школе, находившейся в соседнем селе, где училась и Варя, а жила здесь, в Прокопьевке, вдвоём с матерью. Надежда была поздним ребёнком у родителей, и потому отца у неё уже не было на свете, а матушка была в годах. Шёл ей восьмой десяток.
– Баба Тоня, мне и рассказать-то некому такое, – Надя вытерла глаза и огляделась, словно тут, среди яблонь и густых зарослей вишен, мог прятаться кто-то, желающий подслушать чужие секреты.