Нёрсин спешно записывал бурную речь в записную книжечку, подозревая, что не запомнит витиеватых объяснений. Получившаяся мазня на тряпке мало напоминала карту, более походя на модные в столице «умственные тесты». Однако пренебрегать ею Нёрсин не стал, поблагодарил толстяка и положил тряпицу в карман.
Обеденный двор, как гордо называли чадольцы заведение с крышей, но без стен, располагался на холме близ окраины; отсюда открывался весьма подробный вид полугорода-полудеревни, в котором почти не было зданий выше двух этажей. Еда была обильной и сытной, горожане - открытыми и дружелюбными, пожалуй, даже излишне. За неполный час пребывания на обеденном дворе к Нёрсину подходили с расспросами не менее шести человек, углядев в его внешнем виде путешественника из далеких краёв. Две девушки, соперничая друг с другом за внимание чужеземца, кокетливо прохаживались перед ним, вызывая у Нёрсина рассеянную улыбку. За годы супружества о внимании юных дам он успел порядком подзабыть.
Сон, последовавший за вкушением трапезы, вышел беспокойным. Смертельная усталость, навалившаяся на Нёрсина, явила его воображению уйму странных, спутанных образов. Виделось ему, что вновь бредет он по чёрному лесу, объятый белёсым туманом, и тянутся к нему сухие скрюченные руки. Он кричал, отбиваясь от них мечом, но меч обратился в змею и попытался укусить его в шею; отбросив клинок, Нёрсин бросился бежать в чащу, которая внезапно обратилась набережной его родной столицы. Двое молодых газетчиков плавали в водах Рэн и жадно разевали рты, ожидая, когда Нёрсин начнёт бросать им хлебные крошки.
Ночная прохлада разбудила его, и по пробуждении сон начисто стёрся из памяти. Разбитый, потерянный, Нёрсин долгое время лежал, потирая лоб и осматриваясь, словно не мог вспомнить, где он очутился и как сюда попал.
Как только занялся день, Нёрсин достал из кармана записную книжечку и, следуя записанной инструкции, направился к дому колдуна.
Усадьба оказалась обычным домом с участком, и это разочаровало Нёрсина: его не покидала надежда, что колдун, как и положено, обитает в высокой башне со шпилем.
Во дворе, у крыльца, сидел на пне средних лет мужчина с обнаженной веснушчатой спиной и чистил луковицу. Услышав скрип калитки, он поднял голову, и на незваного гостя уставились два кристальной голубизны глаза из-под низких черных бровей.
- Вы - колдун Иситлаль? - стараясь говорить степенно, осведомился Нёрсин.
- Да, - коротко отвечал мужчина.
Стянув перчатку, Нёрсин протянул руку. Помедлив, Иситлаль тонко усмехнулся и небрежно пожал её. Воцарилась задумчивая пауза.
- Хотите чаю? - вдруг предложил он. - В камине греется вода под суп, но еда может обождать.
- К чёрту чай, - с внезапным гневом отозвался Нёрсин. - Я ехал сюда от самой столицы и натерпелся всякого, покуда добрался до вас, но...
- А. Вы испытываете разочарование. Но почему?
- Почему? - Нёрсин всплеснул руками, как бы предлагая собеседнику оглядеться вокруг. - Вы хотите, чтоб я поверил, что могущественный волшебник стал бы жить в таком убогом месте? Что вместо изучения тайных искусств он будет варить луковый суп?
- Я еще и дрова колю, не хотите взглянуть? - с иронией отозвался Иситлаль.
- Да что это за колдун, который живёт подобно простой деревенщине?
- А вы знаток волшебничьего быта, я погляжу.
- И это всё, что вы можете сказать в своё оправдание?
- Так я должен оправдываться?
Не найдя, что ответить, Нёрсин шумно фыркнул и, всплеснув руками, зашагал прочь. У калитки он остановился, оперся локтем на забор и застыл в такой позе, не шевелясь. Так он простоял довольно долго, не решаясь ни выйти, ни обернуться к хозяину усадьбы. Гнев понемногу отступал, на смену ему вновь приходила надоедливая тоска, от которой, как казалось, Нёрсин отделался навсегда, отправившись навстречу приключениям.
Рука Иситлаля осторожно коснулась его плеча.
- Чай готов.
- Не хочу я ваш проклятый чай.
- Всё же выпейте. Вам полегчает.