Вначале Зара не говорила ни слова, но лорда Танкреда нелегко было смутить молчанием. Он непринужденно заговорил на обычные темы, но в ответ получил только «да» и «нет», точно так же, как и другой сосед Зары — железнодорожный магнат. Подали обед. Пожилой сосед Зары сказал что-то, что ее заинтересовало, и она несколько оттаяла.
Танкреда больше всего раздражало то, что он чувствовал — она молчит не потому, что глупа, — разве можно быть глупой с таким лицом! Но он не привык, чтобы женщины игнорировали его, и потому был буквально выведен из равновесия.
Он пристально наблюдал за Зарой. Никогда еще не приходилось ему видеть такой бархатной белой кожи, а очертания ее небольшого личика, даже при боковом освещении, были удивительно чисты, ее рот, нос, щеки — все было изящным, гладким и округленным. Еврейское происхождение Зары сказывалось только в великолепии глаз и ресниц. Она вызывала желание дотронуться до нее, сжать ее в объятиях, распустить ее роскошные волосы и зарыться в них лицом, а он вовсе не был неискушенным юношей, способным внезапно поддаться внешним женским чарам.
Когда подали жаркое, ему удалось услышать от нее целую фразу — это был ответ на его вопрос, нравится ли ей Англия?
— Это трудно сказать, когда ее не знаешь, — произнесла она. — Я была в Англии только однажды, давно, еще в детстве. Мне она кажется холодной и темной.
— Мы должны научить вас относиться к ней лучше, — сказал он, стараясь заглянуть ей в глаза, и хотя она тотчас же отвела их, лорд Танкред успел заметить, что в ее взгляде по-прежнему таилось выражение ненависти.
— Какое может иметь значение, нравится она мне или нет, — заметила Зара при этом.
Это замечание перевернуло Танкреду всю душу, он сам не мог бы сказать почему. И вдруг она стала ему очень нравиться. Теперь он уже не был уверен в своем решении. Все его существо охватило необыкновенное волнение. Раньше он не испытывал ничего подобного, разве только один раз в Африке, во время охоты на львов, когда оказалось, что невдалеке появился огромный лев и можно начать на него охоту. Сейчас тоже все его спортивные инстинкты вдруг воскресли.
Тем временем графиня Шульская снова слушала сэра Филиппа Армстронга, железнодорожного магната. Он рассказывал о Канаде, и она с заметным интересом отнеслась к тому, что энергичные, настойчивые люди могут составить себе там огромное состояние.
— Но, значит, Канада еще не достигла того уровня, чтобы в ней могли преуспевать художники? — спросила Зара, и лорд Танкред удивился живости и заинтересованности ее тона.
— Современные художники? — сказал сэр Филипп. — Нет. Хотя богатые люди уже начинают покупать картины и другие красивые вещи, но в молодой стране успехом пользуются предприимчивые, решительные люди, а не мечтатели.
Зара опустила голову, интерес ее к разговору, видимо, упал, потому что она опять стала лишь односложно отвечать на вопросы.
Лорд Танкред все больше изумлялся — он видел, что ее мысли витают где-то очень далеко.
Френсис поддерживал любезную беседу со своим соседом, полковником Маккамером, внимательно наблюдая в то же время за всем происходящим. Он был весьма доволен оборотом событий. В конце концов опоздание Зары к обеду оказалось кстати. Обстоятельства часто играли на руку такому искусному фокуснику, каким был Маркрут. Если только Зара останется столь же равнодушной, какой она, видимо, на самом деле была, — Маркрут знал, что она не притворяется — все могло решиться в этот же вечер.
Лорду Танкреду в течение всего остального обеда так и не удалось вызвать Зару на какой-либо разговор, и он досадовал и злился. Вся его боевая кровь начинала бурлить в нем. После десерта графиня воспользовалась первым же удобным моментом, чтобы выскользнуть из комнаты, и, когда он открывал ей дверь и взоры их встретились, в ее взгляде снова сверкнули ненависть и презрение.
Лорд вернулся на свое место с сильно бьющимся сердцем. И во время утомительного разговора о Канаде и о том, как выгоднее помещать капитал, разговора, который Френсис вел замечательно искусно, по-видимому, исключительно из дружбы входя во все детали, лорд Танкред чувствовал, что его волнение, вызванное красотой и необычным поведением этой женщины, все больше возрастает. Он уже совсем не интересовался доводами «за» и «против» его будущей жизни в колонии, а когда заслышал доносившиеся издали звуки «Грустной песни» Чайковского, то сразу пришел к решению.
Зара сидела у большого рояля в дальнем углу гостиной. Огромная лампа, затененная абажуром, заливала мягким светом ее белое лицо и шею; руки, обнаженные до локтей, ничуть не уступали своей белизной слоновой кости клавиш, глаза, как два черных бархатных диска, смотрели прямо перед собой, и в глубине их виднелось целое море тоски. Ибо Зара играла любимую пьесу матери и играла с целью ярче воскресить в себе чувство, заставившее ее дать тогда свое обещание; таким образом, она хотела укрепить себя в намерении пожертвовать собой для маленького брата.