Тристрам сделал шаг вперед и опустился возле нее на софу. Итак, ему удалось добиться от нее признания, он ликовал… и, конечно, не желал ни одним словом помочь ей.
Она отодвинулась от него и недовольным тоном продолжала:
— Могло ведь произойти очень неприятное столкновение с этими людьми, и было очень поздно, поэтому я… я хотела… удостовериться, что вы невредимы.
Она опустила ресницы и краска, сбежав с ее лица, оставила его мертвенно бледным. И если бы самолюбие не помешало Тристраму и он не вспомнил своего обещания, данного ей в свадебную ночь, — что первым никогда не заговорит о любви, — он рискнул бы всем и заключил ее в объятия. Но он подавил в себе этот порыв и спокойно спросил:
— Значит, вас так или иначе касается мое благополучие?
Он все еще сидел рядом с ней на софе, и близость его действовала на Зару, хотя она этого не осознавала и только чувствовала какое-то волнение и отчаянное сердцебиение.
— Конечно, касается, — запинаясь, произнесла она, но, заметив его вспыхнувший радостью взгляд, холодно продолжала: — Скандалы ведь так неприятны и сцены так отвратительны, что я всячески стараюсь их избежать. Прежде мне много приходилось терпеть от них.
Так вот в чем дело! Она только боялась скандала! Тристрам быстро встал и подошел к камину. Это уязвило его в самое сердце.
Нет, по-видимому, дело безнадежно, потому что каждый раз, когда он позволял себе поддаться чувству и загорался надеждой, его безжалостно отхлестывали. Но он сильный человек и положит конец этому. Больше он не позволит себе мучиться.
Тристрам вынул из кармана букетик шелковых роз и, передавая ей, спокойно сказал, хотя на лице его было страдание:
— Вот доказательство вашего доброго участия ко мне. Ваша горничная, может быть, станет искать этот букетик, чтобы пришить его… — и он повернулся, и вышел из комнаты.
Зара, оставшись одна, еще долго сидела, глядя в огонь. Она чувствовала себя очень несчастной, только на сей раз не от гнева и не от тревоги. Она совсем не хотела обидеть Тристрама. Разве она так уж недобра к нему? Правда, в сравнении с Владиславом он вел себя удивительно сдержанно, и если предположить, что в нем помимо чувственных инстинктов были и другие, более благородные чувства, то тогда, конечно, она вела себя по отношению к нему жестоко. Зара хорошо понимала, что такое оскорбленное самолюбие, — она сама была очень самолюбива — и в первый раз осознала, как оскорбляла его.
Она встала и начала ходить по комнате. В воздухе еще сохранялся оставленный им запах — аромат дорогой сигары, и Зарой снова овладело какое-то непонятное ей самой беспокойство. Неужели ей хочется, чтобы он вернулся? Почему она так волнуется? Может быть, лучше выйти из дому? И вдруг, уже без всякой причины, она залилась слезами.
Когда они встретились за обедом, у Тристрама был такой холодный вид, какого никогда не было даже у Зары. В ресторане, во время обеда, Тристраму довольно часто приходилось приветствовать знакомых, причем он каждый раз называл их Заре, но в его обращении с ней не чувствовалось ничего, кроме равнодушия. Когда же они отправились в театр, то на этот раз уже он уселся в самый угол сиденья автомобиля.
Пьеса, на которую они попали, была так забавна, что нельзя было не смеяться, и Тристрам хохотал от всей души, забыв на время все свои несчастья. Даже Зара смеялась. Но все это нисколько не улучшило их отношений; Тристрам чувствовал себя слишком оскорбленным, чтобы идти на какие-либо уступки.
— Вы, может быть, хотите поужинать? — холодно спросил он, когда они вышли из театра. Зара отказалась. Тогда Тристрам отвез ее домой, доведя до гостиной, вежливо пожелал покойной ночи и тотчас уехал обратно.
Войдя в гостиную, Зара увидела на столе письма. Из них чуть ли не дюжина была адресована лорду Танкреду, причем едва ли не все адреса надписаны женской рукой, и только два письма были для нее самой — одно от дяди с поздравлениями, другое — от Мирко, еще не знавшего о ее замужестве. Это было очень трогательное письмо. Он писал, что ему лучше, что он снова выходит гулять, что через две недели приедет Агата, дочь доктора Морлея, и он рад этому, потому что с девочкой, он думает, приятнее играть, чем с мальчиками, она ведь наверное не станет делать столько шуму.
И Зара, усевшись за пианино, которого еще ни разу не открывала, стала изливать свои чувства в любимых мелодиях. А французская горничная, слушая ее игру из будуара, удивленно шептала:
— Какая грустная музыка.
Когда в два часа ночи Тристрам вернулся домой, Зара лежала в постели с открытыми глазами и, услышав его шаги, вдруг сообразила, что все это время думала не о Мирко и его письме, а о Тристраме. Вот теперь он читает свои письма — у него столько преданных друзей… Затем она услышала стук захлопнувшейся двери, когда Тристрам из гостиной пошел в свою комнату, но дальше уже не слышала ничего, так как ковры заглушали шаги.