— Господи! — раздалось первое членораздельное восклицание из группы мужчин, и затем все хором стали выражать свой восторг. И только Ворон, взглянув на Тристрама, заметил, что лицо его было бледно, как смерть.
Вскоре приехали две другие партии гостей, всего около двадцати человек, и снова посыпались восхищенные возгласы по поводу блестяще выполненного замысла. Среди этого веселого возбуждения раздался голос слуги, провозгласившего, что обед подан, и Этельрида, обратившись к своему кузену, сказала:
— Мой лорд, прошу вас вести к пиршественному столу вашу прекрасную леди. Помните, что в понедельник вы покидаете нас и удаляетесь в царство короля Марка, поэтому воспользуйтесь наилучшим образом вашим временем! — и она, взяв за руку Зару, подвела ее к Тристраму и соединила их руки. При этом и Этельрида и все прочие так радовались выдуманной ими забаве, что никто не заметил, какое страдание отразилось во взорах молодых супругов.
Тристрам держал за руку свою даму, пока процессия двигалась, но ни он, ни она не обмолвились ни словом. Зара все еще была возбуждена, поддавшись общему настроению, поэтому ей было приятно, что он видит ее волосы во всем их великолепии, и она даже с задорным видом тряхнула головой, чтобы отбросить их назад.
Тристрам, однако, продолжал молчать, и возбуждение Зары мало-помалу, стало падать, так что когда они дошли до столовой, она даже почувствовала озноб.
Садясь за стол, Зара вынуждена была отвести волосы от лица, причем одна прядь, отделившись, коснулась лица Тристрама; и Ворон, пристально наблюдавший за всей этой драмой, заметил, что Тристрам вздрогнул и еще больше побледнел. Тогда Ворон обернулся к лакею, стоявшему за его стулом, и шепнул ему:
— Подайте лорду Танкреду бренди!
И пир начался.
По другую сторону Зары сидел герцог, а рядом с Тристрамом сидела «Брингильда», как было заранее распределено Этельридой. Тристрам, выпив бренди, которое он не понимал, зачем ему налили, несколько пришел в себя и попытался заговорить со своей соседкой, а Зара занялась герцогом. На сей раз она изменила своей обычной молчаливости и смеялась, и говорила без умолку. Старый джентльмен был совершенно очарован ею и только изумлялся, как это его племянник может равнодушно и безучастно сидеть рядом с такой очаровательной красавицей, он на его месте знал бы, как вести себя; впрочем, нынешним молодым людям он всегда даст десять очков вперед!
Подали десерт и посыпались тосты за здоровье королевы Гиньеверы. Молодые супруги за все время обеда так ни разу и не обратились друг к другу, и леди Анингфорд, наблюдавшая за ними, стала бояться, что ее план не удастся. Но назад дороги не было, поэтому среди шуток, сыпавшихся со всех сторон, «Брингильда» поднялась и, взяв золотую чашу, стоявшую перед ней, сказала:
— Я, Брингильда, которой королева-мать поручила сопровождать леди Изольду к королю Марку под рыцарским покровительством лорда Тристана, предлагаю вам, лорды и леди короля Артура, выпить за их здоровье! — и она отпила из собственного бокала, а золотую чашу передала герцогу, который в свою очередь передал ее молодой паре. Тристрам, поскольку все взоры устремились на него, вынужден был продолжать игру. Он встал, взял свою жену за руку, поклонился компании и, дав Заре отпить из чаши, затем сам осушил ее до дна. Тогда все хором закричали: «За здоровье и счастье Тристана и Изольды!»
Когда поднявшийся шум несколько утих, «Брингильда» в ужасе воскликнула:
— Великий Боже, что я наделала! По ошибке я предложила им не ту чашу! В этом золотом бокале был любовный напиток, приготовленный из редких трав самой королевы и предназначенный как свадебный напиток для Изольды и короля Марко! Теперь лорд Тристан и леди Изольда выпили его вместе и, следовательно, никогда не могут быть разлучены! О, горе мне, горе!
Со всех сторон раздался веселый смех, и только Тристрам стоял молча, держа за руку свою жену.
Но минуту спустя привычная выдержка взяла верх у обоих, и они, как и в свадебный вечер, продолжали играть комедию, начатую другими. Они рассмеялись и с помощью герцога кое-как дотянули до конца обеда. Когда обед кончился, все встали и снова рука об руку парами отправились в гостиную.
И если бы в золотой чаше действительно был любовный напиток, приготовленный ирландской волшебницей-королевой, то и тогда эти две жертвы любви не могли бы более страстно влюбиться друг в друга.
Самолюбие Тристрама при этом могло торжествовать победу, ибо он ни взглядом, ни поворотом головы не дал заметить своей жене, какая страсть кипит в его сердце, и когда начались танцы, он, протанцевав со всеми дамами по очереди, отправился курить и вернулся только тогда, когда должен был танцевать со своей «Изольдой» последнюю кадриль. На вальс он не решился бы, на это у него не хватило бы выдержки. Но даже та небольшая близость к ней, которую диктована кадриль, и вид ее прекрасной гибкой фигуры и развевающихся волос доставляли ему такие муки, что, когда вся компания разошлась наконец по своим комнатам, он переоделся и в полном одиночестве отправился бродить по лугам и лесам.