Отец стал подсчитывать, сколько процентов нарастет на капитал.
— Скажем, будет ровно двести долларов. Ну, что ж! Такие деньги на полу не валяются. Да, мой мальчик, жаль, что сейчас мы не можем ими воспользоваться.
Натэниел с тоской подумал, что он недостоин доверия отца. Он склонил голову над книгами и забормотал вслух, складывая столбцы чисел. Когда он с виноватым видом поднял глаза, отец снова просматривал счета. Хорошо, что он не знает, каким дураком оказался его сын. Это было единственное утешение.
Но настанет день, когда все обнаружится, день когда он вынужден будет восстать против воли отца. И Натэниел, думая об этом дне, впал в уныние; он знал, что боится своего отца…
Хватит ли у него храбрости это сделать? Мысленно он представлял себе объяснение с отцом и старался не падать духом, чтобы с честью выдержать испытание. Но чем меньше оставалось времени, тем сильнее он боялся. С ужасом ждал он своего совершеннолетия и презирал себя, вопервых, за глупость, а вовторых — за трусость.
Страшный день объяснения с отцом так и не настал. Джемс Уиндл столь энергично убеждал своих кредиторов, что в конце концов кредитоспособность его возросла, и он получил возможность снова производить свои эксперименты. Но в дело вмешался случай… Джемс Уиндл, человек здоровый и еще нестарый, считал, что жизни его хватит на то, чтобы провести великий план. Однако кое-что он упустил из виду — гвоздик, на который наступил как-то вечером. Он стоически перенес боль и на утро отправился в магазин, а через неделю умер от заражения крови. Умирая, он сетовал на судьбу.
— Это дело должно было принести миллионы! — стонал он. — А теперь все рухнет! Натэниел! У тебя есть голова на плечах, ты знаешь, что нужно делать. Сейчас такое время, когда можно заработать деньги. Ты проведешь мой план. На вывеске самого большого магазина, в Нью-Йорке — фамилия Уиндл!
С этими словами он умер, а с ним умерло и его дело. Со стыдом и облегчением подумал Натэниел о том, что отец его никогда не узнает, каким дураком был его сын. Да, не нужно объяснять ему, на что хотел истратить эти двести долларов кузен Кристофер!
Эти годы, которые Натэниел провел под наблюдением отца, не прошли бесследно. Теперь он изучил торговое дело и умел держать себя, как подобает предприимчивому молодому человеку. Вскоре он получил место коммивояжера в одной бостонской фирме, продававшей различные принадлежности женского туалета. Ему поручили продавать турнюры.
Натэниел Уиндл был рослым юношей, неуклюжим и робким. Турнюры он продавал с каким-то фанатическим остервенением. На торговцев производила впечатление его серьезная настойчивость, но в его присутствии они чувствовали себя неловко — было в нем что-то напряженное и неестественное. Его хозяева советовали ему «относиться к делу попроще». Но он не мог относиться просто к тому, что делал. Ведь он не только продавал турнюры. Страна переживала дни деловой лихорадки, последовавшей за гражданской войной, когда энергичные молодые люди закладывали фундамент блестящей коммерческой карьеры; и Натэниел, считая своей обязанностью быть одним из этих молодых людей, всеми силами старался скрыть тот факт, что в сущности он отнюдь не является представителем этой породы.
Если бы он в свое время пошел на объяснение с отцом, пожалуй, он получил бы возможность наладить жизнь по своему усмотрению. Но теперь, после смерти отца, он снова почувствовал ребяческое недоверие к собственным силам. По его мнению, он не заслуживал тех осторожных похвал, какими удостаивал его последнее время отец; нет, он остался все тем же неуклюжим, неловким и глуповатым парнишкой, каким был в детстве… Раньше, когда с ним был Кристофер, их долгие беседы словно переносили его в иной мир, где у мальчика вырастали крылья, и где неловкость его проходила незамеченной. Но после смерти Кристофера у него никого не осталось, и крылья его атрофировались. Теперь он лишился даже того чувства самоуважения, какое с таким трудом завоевал, когда был помощником отца. Он сознавал свою некомпетентность и не сомневался в том, что обречен быть неудачником. Робость подавляла все его природные стремления, но сильнее робости была гордость: он не хотел, чтобы люди считали его беспомощным простофилей, каким он в действительности был.
За продажу турнюров он взялся не потому, что рассчитывал строить на этом свою карьеру. Эту работу предложили ему случайно, а он, стиснув зубы, решил за нее взяться. Впрочем, он не надеялся долго продержаться на этом месте. Ни на секунду не допускал он мысли, что из него может выйти приличный коммивояжер. Он знал, что нет у него самоуверенности, инициативы, проницательности, умения убеждать, — словом нет ни одного из тех качеств, какими может похвалиться ловкий торговый агент. Вскоре он с досадой убедился, что питает глубокую и ничем необъяснимую антипатию к турнюрам. Он не мог понять, в чем тут дело, называл себя глупцом и внушал себе, что турнюры являются украшением женщины и, следовательно, должны быть признаны неотъемлемой частью великой американской цивилизации. Но никакие рассуждения не помогали.