Он осмотрелся по сторонам.
— Я думал, что речонка высохла… многое за это время изменилось. Но пруд все тот же. А на том берегу растет бурьян, как и в те времена, когда Крис и я приходили сюда.
Он сел на траву рядом с ней.
— Кто это — Крис? — спросила она. — Девушка, в которую вы были влюблены?
— Нет. Крис был моим другом. Я забыл, что вы о нем не знаете. Он был убит на войне.
— О, расскажите мне о нем! — попросила она.
Он стал рассказывать о Кристофере, а она слушала, широко раскрыв голубые глаза. Вспоминая их беседы на берегу этого самого пруда, сам того не подозревая, он привел Аду в этот храм утраченной веры, чтобы девушка помогла ему снова вступить в общение с умершим другом и учителем. И воспоминаниями об умершем было окрашено их свидание. Но говорил он ей не только о Кристофере — он говорил и о себе, о своих мечтах, давно забытых и сейчас на секунду воскрешенных. В этот момент он не претендовал быть предприимчивым молодым дельцом. Снова он стал мальчиком, увлеченным великолепной и несбыточной мечтой. Он рассказывал этой девушке о том, как капитан Трелоней выхватил сердце Шелли из пламени костра в Виллареджии. (Виллареджия! Да, спустя много лет он вспомнил это слово, и в памяти его всплыла картина, нарисованная Кристофером: синее итальянское небо, окрашенные пурпуром воды Средиземного моря, густой лес темных пиний и снежные вершины Апенин… «Деревья, словно темное оперение, покрывают крутые склоны гор», — звучал в его ушах певучий голое Кристофера…)
Он не думал о том, что эта девушка, быть может, никогда не слыхала о Шелли и никогда над этим не задумывалась. Сейчас она принимала его ухаживание, — ухаживание очень своеобразное. Да, Натэниел, сам того не зная, за ней ухаживал. Он влюблялся. Памяти умершего приносил он эту дань.
— Ваши глаза… — серьезно сказал он. — Теперь я себе представляю синеву итальянского неба. Раньше, слушая Криса, я его не понимал.
И все же он не подозревал, что с ним происходит. Он знал только, что перед ним открываются волнующие перспективы. Знал, что говорит Аде то, чего никому не говорил. И вдруг он понял, какую цель сейчас преследует: рассказывает он ей о себе только для того, чтобы загорелись ее глаза, чтобы она слушала, склонившись к нему и затаив дыхание. Словно волшебник, он вызывает ее волнение, делает ее еще более прекрасной. Он упивался своей властью. Голос его стал выразительным и гибким, в нем зазвучали какие-то новые нотки.
Натэниел походил на нищего из сказки, нашедшего волшебный кошелек, в котором всегда блестит золотая монета. И нищий, внезапно разбогатев, безбоязненно созерцает все сокровища, выставленные на продажу. Но одного только он не знал — не знал, что сейчас он добивается ее любви, а она бессознательно ему подчиняется; вот почему она взволнована, вот почему она кажется такой прекрасной.
Была минута, ими не замеченная, когда он мог взять ее в свои объятия и поцеловать. Этот миг пролетел, и оба были смущены и испуганы. Спустилось молчание, но это молчание уже нельзя было назвать легким и беззаботным. Казалось, их окутала тьма, и они ощупью искали друг друга. Он смотрел в сторону. И постепенно рассеялось смущение. Они взглянули друг на друга и улыбнулись.
— Расскажите что-нибудь о себе, — попросил он.
— В сущности и говорить-то не о чем, — сказала она, но все-таки с увлечением начала рассказывать о том, где она жила, когда была ребенком. Говорила она и о том, что часто играла одна в лесу таком же густом, как этот. Теперь лес вырубили и проложили железную дорогу. С гордостью говорила она о своей матери, которая была подругой Люси Ларком, поэтессы. Люси Ларком посылала ее матери все свои книги с такой надписью: «В память нашей работы на фабрике». Дело в том, что они вместе работали на фабрике в те далекие дни, «когда жизнь была другой, и никто не осуждал девушек, работающих на фабрике». Затем она ему сообщила, что ее отцу не повезло, они обеднели, и она сама работает там, где когда-то работала ее мать. Но теперь на фабрике служат большей частью иностранцы, а фабричные девушки распущены и грубы; не так было раньше. Мать очень недовольна, что она работает на фабрике. Братья ее уже взрослые люди, хорошо зарабатывают, и в сущности семья не нуждается в ее жаловании. Но она не может сидеть, сложа руки, дома. Лучше быть фабричной работницей, чем стоять за прилавком: и работа гораздо интереснее и платят лучше. Пусть люди болтают, — гордо добавила она, — ей нет дела до того, какого они о ней мнения! Потом она застенчиво открыла ему свое желание: не будь они так бедны, она поступила бы в колледж, а по окончании колледжа «взялась бы за дело».