Крови под ним я не заметил, но вся его поза свидетельствовала о том, что мужик пролетел не меньше четырнадцати этажей. Он лежал ничком, но голова его смотрела в серое звездное небо цвета мокрого асфальта.
Я перевидал немало трупов на своем коротком веку. Но — в моргах, а теперь, судя по всему, передо мной валялся свежачок. Если так можно выразиться. Но меня заколотило не по этой причине.
Была моя любимая питерская пора — нечто среднее между безумными белыми ночами лета и холодными, черными днями зимы. Так сказать — серая ночь. Из тех, что случаются в середине весны… или ранней осенью. Видимость ограничивалась десятком метров, дальше уже ничего нельзя было разглядеть в этой асфальтовой атмосфере. Однако я, выглянув лишь на мгновение и сразу вновь спрятавшись за спасительный гол дома, успел заметить знакомое лицо. Но только, отпрянув назад, смог его идентифицировать.
Эта лысая голова, выпяченные губы, одутловатое лицо, сама фигура — не слишком массивная и не слишком спортивная, — могли принадлежать только одному человеку! Со страха я успел представить, что увижу труп Гаррика… или Василиваныча… или предательницы Насти (наводчицы часто так и кончают — без всякого оргазма, зато раз и навсегда!), но оказался совершенно неподготовленным к тому, что это окажется кто-нибудь еще из моих знакомых.
И все же под серым небом на влажном асфальте валялся труп Михалыча, уникального пьяницы и безобидного работяги. И токаря экстракласса, кстати!
И я сделал глупость. Тоже экстракласса! Я молнией — так я надеялся, — метнулся к телу, зачем-то приложил палец к сонной артерии, хотя и так было очевидно, что ни один человек в добром здравии не станет поворачивать голову на 180 градусов и свешивать ее на собственную спину. К черту запястье, мне никогда не удается быстро отыскать на нем пульс!
Свернутая шея Михалыча оказалась жесткой, как У мороженой курицы. И еще холодней, чем я думал. Но объяснение этому факту сразу же нашлось, как и тому, что Михалыч не расшибся в лепешку, не испачкал асфальт собственной кровью и экскрементами. Я успел заметить крохотную дырочку у него под подбородком — вроде ссадины в запекшейся крови, — но это была не ссадина!
В это место и Джеймс Бонд не попадет с расстояния. Михалыча застрелили в упор, неожиданно сунув ствол под подбородок. На его одутловатом полном лице сохранилось выражение любопытства.
Возможно, мой безрассудный прыжок за угол, в сектор обстрела, и не был такой уж глупостью. После такого грохота стеснительные убийцы не могли не опасаться, что в окна высунутся любопытные. Так что я рисковал не столько получить пулю, сколько остаться в памяти у жильцов точечного дома. Но это я понял позже.
Отпрыгнув от трупа — не такого уж свежего, как выяснилось! — я успел услышать сверху женский визг, возбужденные голоса мужчин и утробный клич какого-то гермафродита: «Вызовите скорую!»
Время пить «херши»… где-нибудь подальше отсюда. Время сваливать. Я сунул так и не понадобившийся ствол за пояс и, пренебрегая конспирацией, дал деру. У меня хватило ума не задирать носа — в смысле не оглянуться на крики жильцов. Они могли запомнить только мою спину, верней серую брезентовую куртяшку. Я давно мечтал сдать ее в комиссионку! Хорошо, она окажется теперь в каком-нибудь дальнем мусоропроводе… хотя нет, если вдруг ее найдут, это только вызовет подозрения… Ладно! Успею решить! Время сваливать? Ну нет уж!
Я бежал так — быстро, а остановился настолько резко, что на какое-то мгновение, казалось, сердце очутилось у меня где-то в горле.
Какого черта! У точечных домов один подъезд, один выход… Тот парень… или те парни… которые стреляли в меня и спустили, во всех смыслах слова, Михалыча, должны быть еще в доме! Но представляется абсурдным, чтоб они там и оставались, спокойно ожидая приезда «скорой» и «синеглазок».
Через Искровский белел длиннющий девятиэтажный «корабль», точнее — два, но в проход между ними не смог бы въехать и мотоцикл с коляской. А я, хоть и набрал пару лишних килограммов за время спокойной работы в «Нота Бене», все же проходил, как ниточка в бутылочное горлышко.
За моей спиной стоял уже призрак парня в серой форме с наручниками и обидной дубинкой, но мне все равно не удалось побороть законное любопытство. Подъезды «корабля» выходили во двор — там, за Искровским, следовательно, в окна на лестнице должно было быть хорошо видно интересовавший меня дом.