Но не к нам, от нас. Белая «пятерка» остановилась, не доезжая. Четыре чувака внутри здорово просматривались, они откровенно ржали, потешаясь над нами. Что до трех спортсменов, одновременно стартовавших из пунктов А, В и С, то они и вовсе перестали обращать на нас внимание и просто сошлись в пункте D у серой «девятки» с тонированными стеклами.
— Открытое наружное наблюдение, да, Гаррик? Так это называется?
— Не совсем. Не «открытое», кой черт! Пойдем потихоньку.
Что они могли нам сделать средь бела дня и праздных горожан? Мы птицы не чкалов-ского полета, много чести нас стрелять при свидетелях.
Мы потихоньку, вразвалочку, пошли к углу Богатырского и Серебристого, зашли в книжный магазин — не затем, чтоб приобрести Коран или подписаться на собрание сочинений Д. Юма, а с целью взглянуть через стеклянные двери на наших преследователей… и если повезет, попытаться выскочить через служебный выход во двор углового дома. Белая «пятера» медленно проследовала за нами до самых дверей магазина — прямо по тротуару! — презрительно урча, остановилась. Из нее вылез один из соглядатаев и зашел в магазин с таким видом, будто находиться так близко от мудрых источников знаний для него было привычным делом.
Мы едва успели сделать вид, что увлечены каким-то отрывным календарем на 1966 год.
— У него на глазах сваливать через черный ход тупо! — не преминул вставить свое любимое словечко Гаррик. И повторил, перелистывая странички с памятными партийными датами: — Да-да, тупо!
Я согласился, но ничего не ответил, пораженный удивительным делом: мне показалось, что мои извилины пришли в движение… Честное слово, я стоял и шевелил ими! Поп-ривыкнув к необычному состоянию и окинув еще разик безразличным взглядом книжные полки, я решил вернуться к насущным проблемам.
— Нам нужно избавиться от хвоста, так?
— Конечно! Если они засекут, куда мы направляемся, уверен, нас остановят! И не дадут поболтать с их наводчицей!
— Пообещай меня слушаться, бэби! И все будет о'кей!
Гаррик злобно хрюкнул, но, сдержавшись, скандала устраивать не стал. И только по-свински взвизгнул приглушенно:
— И-и как?
— Сейчас поедем обедать. На тачке. В «Эг-ног». Но там придется сыграть небольшую сценку, миниатюру в одном акте.
Пеняй «ОТ СЕБЯ»
Все необходимые инструкции я успел нашептать Гаррику в такси. Он пришел в восторг, но отметил, что процент риска слишком велик, чтоб заранее праздновать победу. Однако согласился слушаться меня, как «бэби». Я вновь попросил таксиста ехать с толком и расстановкой, то бишь не слишком быстро. Белой «пятере» не составляло труда следовать за нами — думаю, если ее шофер дорожил рабочим временем, то наша черепашья скорость успела его разозлить. Ни Ахиллу, ни Ахиллесу не догнать черепахи — думаю, он был слишком нерадивым учеником, чтоб знать об этом парадоксе.
Жители Петербурга и взволнованные туристы! Не ищите и даже не пытайтесь вспомнить ресторанчик на Петроградской под названием «Эг-ног»! Такое слово существует, правда, я не сообщу вам, что конкретно оно обозначает, поскольку во всей этой истории должна быть хоть одна загадка, но кабак с таким названием «прожил» всего пару месяцев. Его открыли благодаря новой экономической политике демократической правящей партии и лично г-ну Шамилю, а закрыли во многом из-за того, что двум насмерть перепутанным журналистам пришлось зайти в него для того, чтоб избавиться от «хвоста».
Ведь как бы мы ни бравировали, ни рассуждали об античных героях, об их сухожилиях и пятках, нам было очень не по себе. Даже по задумчивой улыбке пьяноватого Гаррика любой Кашпировский мог бы догадаться, что ему очень-очень не хочется оказаться «огорченным до безобразия» кастетами «ас-тратуровских» боевиков, а на удивление трезвый Дм. Осокин (это я) не очень-то жаждал встречи с милицейскими для тривиальных бесед на скучную тему «Почему убили Михалыча?».
Кроме того, во мне бурлила праведная обида за преданную дружбу. «Каким бы крутым миллионщиком ни стал мой бывший сокурсник Игорь, какие бы силы ни оказались у него в подчинении, стоит ему показать, что старых друзей предавать нельзя. Тем более покушаться на их приятелей и убивать их знакомых!» — думал я приблизительно так, потому что, как ни стыдно признаться, проблемы новой капиталистической законности волновали меня не больше, чем проблемы законности тоталитарной. То бишь социалистической, то бишь не волновали вовсе Ежов, Хрущев, Горбачев и Ельцин, безусловные герои в соответствии с законами их времени. Но стоит этим законам потерять актуальность, законодатели сразу же объявляются преступниками. Меня всегда больше волновали законы вечные по типу «не убий!», «не Дай еды псам, пока дети не насытились», «смотрите, но не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть» и «увидев же в те дни погибающих, не вздумай помочь, но отстранись, ибо не в твоей воле препятствовать замыслу Господнему»*.