– Устинья, неужели ты? – услышала неожиданно Устя за спиной.
Она обернулась и увидела Пахома.
– Вот же чёрт эдакой, как чует, – выругалась она мысленно. Хоть и не сказала бы она, что был ей Пахом неприятен иль мерзок, относилась она к нему так же ровно, как и ко всем остальным деревенским парням, да только помнила она слова Софьюшки, чтобы не ходила она с ним. И потому сейчас испугалась Устинья, что обмолвится кто-нибудь сестре её невзначай, что Пахом с нею зубоскалил, а Софьюшка после того ни за что её больше на вечорки не отпустит. Она пожала плечиком и ответила Пахому:
– Я, а что ж мне, и не выйти, не посумерничать?
– Эка ты резка, – удивился тот.
– Резка не резка, а не подходил бы ты ко мне близко, – сказала тихо Устя, так, чтобы никто не услышал, – Да. И пряников мне больше не носи. Мне сестрица запретила.
– Вон оно что, – протянул Пахом, – Значит, и со мной говорить тоже она тебе запретила?
– Может и так, – пожала плечом Устинья, – Да какая разница. Али тебе побаять не с кем боле? Вон сколько девчат тут.
И только она, было, повернулась и собралась пойти к остальным, как Пахом схватил её за локоток и притянул к себе, стоял он у самых зарослей бурьяна, так, что Устю и его не видно было остальным ребятам.
– А мне других не надобно, – прошептал он жарким шёпотом, – Одна ты мне люба, Устюшка, будь моей!
Устинья глядела на Пахома испуганно, широко распахнув глаза, и в то же время, с каким-то замиранием и восторгом в сердце. Грубость его, смешанная с силой, отозвалась в её сердце чем-то доселе незнакомым и сладостным.
– Отпусти руку-то, – тихо сказала она, глядя Пахому в глаза.
Тот выполнил её просьбу, однако же, продолжая держать её за край рукава.
– Позволишь сегодня тебя до дому проводить? – всё так же, не отводя глаз, спросил он.
– Нет, – твёрдо сказала Устинья, – Пошла я.
Но Пахом не пускал.
– Софья не разрешает? – вновь спросил он.
– А если и так, то что же?
– Да не пойму я просто, отчего она супротив меня, никогда я ей зла не делал, ни я, ни семья моя.
– Что правда, то правда, – подумала про себя Устинья, – И отчего Софьюшка так против него? Она ведь так и не объяснила мне. Не ходи, да не ходи, и всё на том. Мало ли, кому кто не по душе. А может мне он нравится?
И она впервые взглянула вдруг на Пахома иначе, по-новому.
– А что, – подумала она снова, – Чем он нехорош? И собой пригож, и семья крепкая, в достатке живут. Коли бы пошла я за него, так и Софья бы стала жить хорошо, не только свою судьбу бы я устроила, но и сестрину. Да и весёлый он, всегда с шутками, с присказками. Хм… Не пойму я, что Софьюшке не так?
– Ну так что, Устиньюшка, провожу я тебя нынче? Коли боишься ты сестры, так я тебя до угла только провожу, до Силантьевой избы, дальше не пойду, она и не узнает.
– Ой, нехорошо врать, – вновь подумала Устя, а вслух вдруг сказала, сама от себя не ожидая, – Ну что ж, проводи разочек.
– Вот и славно, – улыбнулся Пахом, и тут же отпустил рукав её платья – Ну, идём к остальным?
Устинья ничего не ответила и шагнула из зарослей бурьяна к ребятам. Девчонки тут же усадили её рядышком с собой на скамейку, а Устя, не показывая никому вида, и хохоча с остальными, всё сидела и думала об одном, поглядывая тайком в сторону Пахома:
– И зачем я ему позволила проводить меня? Первую же гулянку со вранья начала. И как теперь от слова своего отказаться? Сама не пойму, что на меня нашло, только, словно голова пошла кругом. Ну, ничего, я с девчонками пораньше убегу неприметно, вот и всё.
С этими мыслями она успокоилась и принялась грызть протянутое кем-то румяное яблоко.
Глава 4
Время пролетело быстро, Устинья и не заметила, как луна поднялась уже на самую середину небосвода.
– Ведь домой давно пора, – ахнула она, – Время-то к полуночи.
– Проводите меня, девоньки, – обратилась она к подружкам Кате да Марфе.
Но только, было, поднялись девчонки со скамейки, как тут же возникла рядом с ними фигура Пахома.
– Устинья, да ты забыла разве, ведь у нас тобою уговор был, а он, как известно, дороже денег, – усмехнулся он.