Время шло, а бумага оставалась девственно чистой. В задумчивости Антоний разгладил лист ладонью: «Отчет – пустяки. Нужно понять, что ожидать от Гостя? Уговорю ли занять место брата Джейме?»
Во время ежедневных встреч не-Соррел был немногословен, задавал много вопросов, но редко отвечал на них. «Потеря памяти прекрасная отговорка. Но ведь он должен был понять, что я его подозреваю. Поставить себя на его место… Один в чужом мире. В чужом теле. Очнулся рядом с императором. Кругом охрана, прошлого не-меня знают как облупленного, ни на минуту не оставляют одного. У всех на виду, и каждую секунду жду подвоха или опасного вопроса. А главное, не знаю, что со мной сделают, если узнают правду, – Антоний встал из-за стола, голова гудела от представленных страхов и мыслей. – Как он живет?! Варг, как всегда, слишком разволновался. Антоний, возьми себя в руки! Если ты всё выдумал и в сердце придворного шута живёт холодный расчётливый некто? Хотя, Гумберт сказал, такого не может быть. Заклинание не допустит».
Монах мерил комнату шагами, но это не успокаивало. Келья была крошечной, и Антоний чувствовал себя белкой в колесе: «Часто кажется, он мне не по зубам. И что сказать императору? Полуправда, никогда не была моей сильной стороной».
Учёный вспомнил, как спросил Магистра, насколько высоко можно приподнять для государя занавес над тайной пришельца. Конрад – друг Джейме, они знают друг друга с детских лет. Гумберт рассказывал, после школы Ордена, сироту сразу направили во дворец в охранники принцу. С двенадцати лет они рядом, час за часом, день за днём. Расставались только на месяц, раз в году, когда Джейме возвращался в Цитадель для новой учебы и за новыми рисунками. Больше, чем друзья – братья. На похоронах отца императора, Соррел стоял по правую руку Конрада, лишь на полшага позади. Ближе, но по левую руку, стояла только сестра и наследница императора – Кирса.
«Если Конрад узнает, что в теле живёт чужой дух, то обвинит Гостя в смерти друга. Не станет размышлять и слушать объяснений. Или я его недооцениваю? Не мне решать. Магистр Гумберт прав, император вспыльчив, подозрителен и гневлив. Хотя говорят, раньше было иначе». Недавние воспоминания заставили Антония передернуть плечами, волной холода пробежали по спине. Одно дело – услышать пустые слова, а другое – прочувствовать на своей шкуре.
Сцена утренней встречи стояла перед глазами.
Они с Джейме беседовали, когда в комнату вошёл император. Понятное дело, государь был не один. Двое гвардейцев, камердинер и один из бойцов инквизиции. Пока Джейме не мог выполнять свой долг, Конрада всюду сопровождал один из братьев в чёрном.
Император выглядел как человек радостный и счастливый, точно получил то, к чему давно стремился. Он всегда выглядел так в присутствии шута. Сегодняшнее утро не стало исключением.
Несколько десятков слов пустого разговора. Потом секретарь императора принес ему пару бумаг, и, просматривая их, Конрад изменился в лице. Кинул встревоженный взгляд на Джейме и приказал оставить их наедине. Никто не сдвинулся с места. Тогда император потребовал всех лишних выйти из комнаты. Секретарь испарился, камердинер и Антоний двинулись к двери. Брат в чёрном остался на месте. Учёный ещё успел заметить, как Конрад сверкнул бешеным глазом в сторону двери, гвардейцев вынесло в императорский кабинет вслед за остальными. И когда последний из них, уже пытался прикрыть за собой дверь, они услышали это…
То, что император может ТАК кричать, судя по бледным, но не шокированным лицам, знали и секретарь, и камердинер. «Вон! Чтобы духу твоего больше рядом не было! Следить за мной вздумали, божьи псы?!» Крик летел в приоткрытые двери, и только, захлопнутая за инквизитором створка отсекла его от чужих ушей.
Это было неправильно, опасно. «Мы ведём войну. А наш главнокомандующий непредсказуем как пороховая бочка. Хотя может, я преувеличиваю? И всё же, если Гость с лицом Джейме в нужный момент сможет плеснуть воды на готовый к взрыву коронованный заряд, то раскрывать его секрет станет только идиот».
Карл. Возвращение
Дом лежал перед ними. Цитадель. Их общий дом. Большинство братьев приходили сюда в раннем детстве, и мало кто сохранял связь с семьёй. Светлый песчаник, широко распахнутые ворота в не самой высокой стене, за ней верхушки башен с необычно широкими окнами. Вместо глубокого рва паутиной утоптанных дорожек полоса препятствий. И ноги, множество босых и обутых ног, лёгкий топот и скорый шаг, тяжёлая поступь немногих старых наставников. Дом похожий на крепость. И крепость открытая миру, словно мать, распахнувшая объятья и с нетерпением ожидающая сыновей. Семья, что верит, ждёт и готовится в нужный момент подставить плечо.