– Мне тоже нравится темнота, она пробуждает мои лучшие качества, – «И это чистая правда», – вспомнил Вик первое знакомство с памятью тела Джейме глубокой душной ночью.
Граф кивнул и указал Семёнову на одно из кресел. Морера не стал приглашать слугу и сам наполнил пару низких кубков почти чёрным в скудном свете красным вином. Вик не собирался пить, собственные размышления отшибли всякое желание притуплять бдительность и туманить мозги, но кубок из руки графа принял с благодарностью. Хотелось чем-то занять руки, скрывая прилив адреналина. Гонсало свой бокал со стола даже не поднял.
– Вы хотите знать, как мы живём. Хорошо, – граф откинулся в кресле. – Правда хорошо, клянусь Единым. Наша земля богата, многие сады плодоносят два раза в год, в лесу много дичи, а реки полны рыбой. Но люди бросают всё это и уходят от родных могил на Север, к безземелью, беспамятству, скудости урожаев, суровым зимам, – «Эка ты загнул, мил человек. Суровые зимы здесь?» – Потому что никто не хочет жить в страхе. Нет, не в страхе – в ужасе.
Хозяин замолчал, а Вик поднёс к губам кубок. Смочить губы и намекнуть, что будет слушать, а не говорить.
– Первый раз я столкнулся с одержимым случайно. Отец любил охоту, псарня у нас всегда была из лучших. Понятное дело, не тягай меня учителя за волосы, я бы и жил там. Парни с собаками работали всё больше молодые. Но главными псарями, – сколько я себя помнил, – были отец с сыном. Отец, и говорить нечего, я шестилетний его глубоким стариком числил, а сын… возраста отца моего, семейный. Жена четверо детишек. Мне мать не разрешала с босоногими сближаться. У меня двое мальчишек-друзей было из ближних семей наших вассалов. Но помню только, что старшему из тех четверых я завидовал жутко. Ему тоже было, наверное, как мне. Но ему не приходилось штаны просиживать за партой. Помню, всегда лохматый, волосы чернющие. Выше меня на пол ладони, – граф покачал головой и усмехнулся, – ещё один повод для зависти. Так вот. Когда поднялся шум, я один из первых кинулся. Солнце жарит, небо голубое-голубое, двери псарни распахнуты, и оттуда не просто запах. К обычному мы привыкли, а я и не замечал совсем. Удар. Запах свежей крови. Я вбежать пытался и как о стенку телом. Разбилась моя решимость. Страшно стало. Ноги обмякли. Только взрослым был, а теперь маму за руку взять захотелось, а лучше сбежать оттуда.
Потом из полутьмы псарни солдат отцовских начало выкидывать. Одного, второго. Как марионеток деревянных с ярмарки, руки-ноги в разные стороны. Вот тогда я и узнал зачем нам отец инквизитор. Священника нашего, духовника я любил, а брата инквизитора – нет. Высокомерный ублюдок. Я и сейчас так считаю. Нехороший человек.
Морера глотнул из кубка.
– Нехороший человек, но истинное орудие Единого. Помню, он что-то чертил, молился, а потом знак подал лучникам отца, что стояли у него за спиной. Черноголовый мальчишка убил отца, мать, сестру и братьев, потом пришёл на псарню и разорвал в клочья собак. Меня оттащили. Никто не позволил такое видеть ребенку, но слухи. Слухи…
Морера наклонился к Семёнову и заглянул в глаза:
– Когда тварь поселяется в человеке, она способна на всё. Может она прячется, а может сразу начинает действовать. Это видно, как им взбредёт. Но мальчишка тот еще из безобидных. Лет с двенадцати меня отец начал в патрули брать. Там насмотрелся. Похищают, вырезают хутора, ополовинивают деревни, тащат людей за собой в ад, а некоторых режут прямо у нор своих. Вот где ужас. Братьев Ордена Огня на всех не хватает. Адалхард большой. И мы помогаем, ищем и вырезаем. А святые отцы всегда рядом. Раньше нашего замка, на будущей земле Морера встала часовня, и первым священником в ней был брат в чёрной сутане.
– Чего вы от меня хотите? – «Я всё это знаю. Читал книги. Нового ты мне ничего не расскажешь».
– Ничего. Вы же хотели узнать, как мы живем, – «Ты должен понять, я не враг императора. Мы ему не враги. Просто хватаемся за любую возможность. Посмотри мне в глаза. Я не вру. Донеси это до своего друга».