— Ты что это? — спросил отец про улыбку.
— Я тут пьеску одну вспомнил. Там греческий сенат заседает. Древний. Решают звать Геракла, чтобы авгиевы конюшни расчистить или нет. Так вот. Там один говорит: «Мы самая древняя цивилизация, мы самая древняя демократия»… А другой: «Но по уши в дерьме!» Самый страшный вопрос, а что если всё это дерьмо убрать, расчистить, и под дерьмом ни цивилизации, ни демократии не обнаружится. Может, лучше не трогать?
Отец тогда сидел против него и тяжёлым взглядом и молча на него смотрел. Видно было, что он пытается унять раздражение, которое рвётся наружу. Ему такие отвлечения от темы не нравились. Он видел перед собой проблему и, как всегда, пытался к результату прийти кратчайшим путём.
Ты очень высоко не думай о себе. Мы в самомнении очень высоко иной раз забираемся. Так высоко, что потом, падая, разбиваемся насмерть, — сказал он, сдержав себя. — Научись реалистом быть. Это мать можно обмануть, представить себя высокоталантливым, которому только и дело, что мысли гениальные на людей сыпать. Но остынь. Посмотри на себя трезво. Какой в тебе талант? Есть ли он у тебя? Я сомневаюсь. Думаю, что никакого таланта у тебя нет. А так… Ты пойми, литератор ли, журналист ли — это прислуга в прихожей у власти. Хорошо, если ради забавы ливрею на тебя лакейскую не напялят, а если напялят? Это ж власть. А она чего захочет, то и возьмёт от человека. И даст. Пинком…
Знаете, Пётр полностью согласен был с отцом. Всё, что отец говорил, было абсолютной правдой, но к Петру-то никакого отношения не имело, потому что Пётр талантлив был! Он это знал, словно знак от кого получил. От того, кто знак такой подать может. Не словом, а прямо в сердце скажет. Это не так, что проснулся такого-то числа, и тебе произнесено было: «Ты судьбой отмечен!» Кто ж так произнесёт?.. Нет, не было дня такого с таким-то числом, а просто явилось исподволь и ниоткуда знание, что он меченый, что у него судьба. Что уже пришло такое время. И сперва он не очень-то понял, потому что радость вдруг ни с того и ни с сего получил и надежду с ожиданием: вот, вот оно придёт сейчас!.. А оно и не шло. И не сразу осознал, что это метка только пришла. А всё остальное от него зависит, и ни от кого более. Всё остальное ему доверено было сделать. Лично, без подсказок. Самому.
Прав. Ох, как прав был отец, когда говорил не смеясь, а на полном серьёзе:
— Судьба судьбой, но не спеши ты жизнь свою сломать. Сломаешь просто не исправишь, — говорил отец.
И о лакейской сущности литературы современной, и о лакейской сущности журналистики правду отец говорил, но не у всех же так. Конечно, литераторы и журналисты говорят власти то, что она хочет услышать. Услышать о себе и об обществе, которое этой власти служит. Конечно, так не принято говорить, принято льстить людям, чтобы они себе чем-то другим казались. Нужно было произносить наизнанку: власть народная, она на благо «простого» народа создана, она народу служит. И в это всем надо верить. Поэтому говорить надо почаще, напоминать про социальную направленность власти. Но есть же мастера: Юрий Рост, Анатолий Аграновский, Голованов, Песков… Правда, единицы это, но есть. А среди писателей и того больше. Люди уже научились мимо соцреализма ходить. И сквозь.
В семье Проворовых не говорили: папочка, мамочка. Говорили: папа, мама, сын, сыновья. Сюсюканий не было никаких, и ложных слов произносить не принято было. Люся, жена Виктора, только за глаза говорила: мама, папа. А в глаза принято говорить было Тамара Николаевна, Алексей Пантелеевич, но душевности в их отношениях от этого меньше не было. А детей звали и жёстко: Виктор, Пётр, но чаще мягко: Витя, Петя. Это я к чему говорю? Я говорю всё это к тому, что Пётр Проворов с отцом себя чувствовал именно Петром, а вот с мамой даже не Петей — Ильюшей. Хотя она этого не знала. Просто у него в семье, а потом и в жизни, в основном эти два характера и были. Он их для себя именами разделил. Конечно, были в нём характеры и иные, с другими именами, но эти преобладали.
Ты профессию себе сперва приобрети, обеспечь себя приличным заработком, а потом рыпайся, куда хочешь. Я тебе не зря рекомендую быть инженером машиностроителем: железки всегда будут. Сто рублей, да будет тебе заработок. Во все временна. Ну а захочешь себя в литературе испытать, тогда уж и пытай.
— Поздно окажется.
— Поздно ничего не бывает, — уверенно сказал отец.
— Пап, мозги литератора и инженера по-разному устроены.
— Из другого материала, что ли? Что за секрет такой? Я что-то не слышал.
Если подумать, столько лет прошло с тех пор, столько лет!.. Вот уже и седина вокруг плеши, и борода твоя, Проворов, вся серебряная, и у самого давно внуки, а так хочется лбом бы ткнуться в родное плечо: «Папа, папа мой… мой папа!»